Игорь Минутко – Три жизни: Кибальчич (страница 15)

2) созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, однако, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно. Поэтому выборы должны быть произведены при следующей обстановке:

1) депутаты посылаются от всех классов и сословий безразлично и пропорционально числу жителей;

2) никаких ограничений ни для избирателей, ни для депутатов не должно быть;

3) избирательная агитация и самые выборы должны быть произведены совершенно свободно, а потому правительство должно в виде временной меры впредь до решения Народного Собрания допустить:

а) полную свободу печати,

б) полную свободу слова,

в) полную свободу избирательных программ.

Вот единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития. Заявляем торжественно перед лицом родной страны и всего мира, что наша партия с своей стороны безусловно подчинится решению Народного Собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному Народным Собранием.

…Мы же затем можем только просить судьбу, чтобы Ваш разум и совесть подсказали Вам решение, единственно сообразное с благом России, с Вашим собственным достоинством и обязанностями перед родной страной".

Александр Михайлов, член Исполнительного комитета "Народной воли", агент третьей степени, был арестован двадцать восьмого ноября 1880 года. Арестован нелепо, по дикой случайности, как он думал вначале, оказавшись в Петропавловской крепости, в каземате Трубецкого бастиона. Он, конспиратор, "главный охранитель" партии, неустанно требовавший от всех членов организации соблюдения строжайших правил подполья, сам нанимавший конспиративные квартиры, был схвачен в фотографии, куда пришел за снимками, заказанными накануне. Почему его там ждали полицейские?

"Только случайность, — думал он в первый день ареста, меряя каземат быстрыми шагами — пять шагов в угол по диагонали, пять обратно, — не мог я привести в фотографию шпиков. Может быть, они ждали кого-нибудь другого? Случайность?.."

Первые дни его не вызывали на допросы. Михайлов напряженно, неотвязно думал об одном. Нет, не случайность… Его арест в ряду других провалов. К осени 1880 года за решеткой уже оказались Александр Квятковский, Андрей Пресняков, Софья Иванова, Николай Бух, Яков Тихонов, Степан Ширяев.

Да, "Народной воле" было известно: аресты 1879 года и в начале 1880-го — результат предательства Григория Гольденберга. И были приняты все меры, чтобы на пути этого предательства поставить заслон: сменили конспиративные квартиры, паспорта почти всем членам Исполнительного комитета и активным деятелям партии.

В начале нового, 1881 года организацию ждали следующие страшные удары: двадцать девятого января арестован Николай Васильевич Клеточников, их агент в недрах Третьего отделения, куда он был устроен письмоводителем: от него организация получала ценнейшие тайные сведения о готовящихся акциях полиции.

Михайлов не находил себе места: провал Николая Клеточникова! А ведь это он способствовал внедрению агента партии в тайные тайных противника — в логово сыска, он познакомился с Клеточниковым, проверил его в деле, убедился в выдержке, хладнокровии и железной воле этого человека. Михайлов представил лицо товарища: высокий лоб, впалые щеки, под очками в тонкой оправе спокойные серые глаза, способные выдержать любой "оловянный" взгляд.

Двадцать седьмого февраля вместе с Михаилом Тригони был арестован Андрей Желябов, и, получив это ошеломляющее известие, Александр Михайлов сказал себе: "Новое предательство".

А если предательство, то кто? В каземате Трубецкого бастиона ответа на этот вопрос не было.

Теперь нависла угроза — Александр Михайлов понимал это — над главным делом партии: может не состояться покушение на Александра Второго, намеченное на март (если самодержец возобновит выезды на развод войск), не будет приведен в исполнение смертный приговор, вынесенный "Народной волей" главному виновнику всех бедствий России и ее народов. Партия обезглавлена.

И нависла угроза над человеком, спасти которого от ареста Михайлов считал своим долгом и прямой обязанностью.

"А может быть, — думал он, меряя шагами свою каменную клетку, — Кибальчич уже в безопасности? Товарищи успели придать этому решению форму приказа Исполнительного комитета?"

Неизвестность, проклятая неизвестность!

Но грянуло первое марта — ликование в казематах Петропавловской крепости, где томились народовольцы: свершилось!..

"Арестован только Рысаков, метальщик, — думал Александр Михайлов. — Остальным участникам покушения удалось скрыться. И уж теперь Николай уедет наверняка!"

Восемнадцатого марта Михайлова вызвали на допрос. После первого марта это был первый допрос. Никто из арестованных народовольцев не знал, что происходит в Петербурге. Были отменены прогулки, свидания. И допросы, до того регулярные, тоже.

Следователь, высокий старик, не отрываясь от бумаг на столе, которые методически перелистывал, сказал:

— Прошу садиться. — Михайлов сел на табурет под окном, забранным в решетку. — Вы, господин Михайлов, конечно, знаете о злодейском преступлении первого марта. — Следователь не поднимал взгляда от бумаг. — И об аресте Рысакова. Сообщаю вам… — Следователь помедлил. У Александра Михайлова потемнело в глазах. — Еще арестованы ваши сообщники… Тимофей Михайлов… Не родственник он вам? Впрочем, знаю, не родственник. Вы братья по духу, не так ли? — Александр Михайлов молчал. — Арестована некая Геся Гельфман, а человек, с которым она жила в динамитной квартире, покончил с собой… — Александр что есть силы сжал руками края табурета. — Далее. — Следователь все шуршал бумагами. — Арестована небезызвестная Софья Перовская. В вашей стае крупная птица, верно? И последнее, господин Михайлов. Не далее как вчера арестован главный ваш изобретатель, изготовитель адских бомб Николай Иванов Кибальчич, сын священника, как это ни прискорбно. Не предложить ливам, господин Михайлов, стакан воды? — Следователь не мигая смотрел "а него.

— Нет, благодарю. — Михайлов не отвел взгляда.

— Вы с Кибальчичем учились в Новгород-Северской гимназии. Только он, как я понял, на два или три класса был выше вас, не так ли? — Михайлов молчал. — Вы наверняка были знакомы еще по гимназии. Несколько вопросов, господин Михайлов.

— На любые вопросы отвечать не желаю.

— Воля ваша. — Голос следователя звучал ровно и спокойно, в его руках опять шуршали бумаги. — Заговорите! Здесь это, за редчайшим исключением, случается со всеми. Времени у нас, Александр Дмитриевич, предостаточно. Уведите арестованного.

…Он лежал в своем каземате на железной койке поверх серого солдатского одеяла. Сводчатый, и тоже серый, потолок.

"Я виноват перед тобой, Коля. Все мы виноваты. Не уберегли".

Александр Михайлов действительно познакомился с Кибальчичем в Новгороде-Северском, в гимназии, в которую Николай перевелся из Черниговской духовной семинарии после второго курса, поступив сразу в шестой класс. Саша Михайлов был в ту пору в четвертом классе, и их юношеская дружба продолжалась три года.

Потом они встретились в Петербурге, уже революционерами, членами партии "Народная воля".

Но то время! То прекрасное время, когда детство перешагнуло в юность и вся жизнь, казавшаяся бесконечной, была впереди. Уже здесь, в Петербурге, разница в возрасте не ощущалась. Но тогда, в Новгороде-Северском, он был старшим другом, примером. И не только он, Саша Михайлов, а все, знавшие Кибальчича, понимали: рядом с ними живет необыкновенный, даже во многом непонятный, таинственный человек; "химик" — такое у него было прозвище, и наверняка в науке он прославит заштатный, тихий Новгород-Северский. Таким было общее мнение.

Нелепость! Абсурд… Они казнят его. Оборвется на двадцать восьмом году жизнь, которая принадлежит человечеству… Кому объяснить, доказать? Кто знает все о Николае Кибальчиче? Может быть, до конца и знает и понимает он, один он. Для властей Кибальчич всего лишь террорист, убийца царя. Что же делать?..

Он рывком поднялся с кровати. Пять шагов в один угол по диагонали, пять — обратно. В его каменной клетке было сыро и прохладно, но Александр Михайлов ощущал только жар, непонятный сухой жар во всем теле. Бессилие и тоска терзали его.

На встрече нового, 1880 года, прежде чем Николаем на всю ночь завладел Морозов (они, уединившись на кухне, о чем-то спорили), Михайлов и Кибальчич вспоминали детство и юность.

— Ты знаешь, — оказал Кибальчич, осторожно зажигая свечи на елке, — сейчас, мысленно возвращаясь в ту жизнь, в Короп, в Новгород-Северский, я все больше понимаю: было три человека, оказавших на меня огромное влияние. Сейчас признаю — как ни жестоко это звучит — больше родителей. Это мой крестный и два деда по материнской линии, Иваницкие: Маркел Петрович и Максим Петрович.

— Ну, дедов я помню! — живо откликнулся Михайлов. — Как же! Ведь они сколько раз навещали тебя в гимназии! А вот твой крестный… Ты не рассказывал про него…