Игорь Лукашенок – Обломки эроса (страница 7)

Сатир сидел возле могилы отца вместе с сестрой Дианой и глядел себе под ноги, как будто там лежал некий смысл этой скоропостижной смерти. Они пили коньяк, закусывая его горьким шоколадом. Им обоим казалось, что всё произошедшее иллюзия – сон, видение, фильм… Сознание хваталось за привычные для него поручни, но тут же отпускало их, понимая, что поручни эти гнилые и никого не спасут. Диане постоянно звонили подруги, а Сатир выключил свой телефон, чувствуя, что разговоры с другими людьми сейчас неуместны. На могиле они просидели до позднего вчера, потом вызвали такси и вернулись в город, где их ждала самая обычная жизнь.

Похоронив отца, Каровский ясно ощутил, что стал свободен – как будто вместе с отцом из его жизни ушёл надсмотрщик, всюду следивший за его деятельностью. При этом Сатир знал, что надсмотрщика он придумал себе сам, что отец никогда не давил на него так, как давят иные отцы на своих сыновей. Но всё же Сатиру стало легче без отца… Теперь не нужно было думать о его мнении, о его душевном спокойствии… Сатир остался с жизнью один на один и решил отныне делать лишь те вещи, которые постоянно сопровождали его в виде потаённых идей, планов и концепций. Теперь он мог заняться опасным творчеством без чувства вины.

В каком-то исследовании о деятелях эпохи Возрождения любознательный Каровский прочёл, что одной из главных проблем этих людей была многогранность. Имея потенциал для самореализации сразу в нескольких сферах, возрожденцы часто бросали начатое в одной сфере и переходили в другую, которая на данный момент казалась им наиболее важной. Художники и механики, психологи и поэты, переводчики и хирурги, затворники и придворные, эти люди стремились объять необъятное и постичь непостижимое. Что-то похожее преследовало и Сатира. Он хотел быть респектабельным архитектором и режиссёром фильмов для взрослых, мужем Евы и любовником многих других женщин, социальным активистом и отстранённым философом. Более того, он понимал, что не сможет назвать себя полноценной личностью, если откажется хотя бы от одной своей страсти.

Сразу после смерти отца Каровский сделался семьянином, что не могло не радовать Еву, которая стала следить за своим внешним видом ещё тщательнее, надевать максимально открытые платья и смотреть на мужа томным взглядом на всё готовой наложницы. В этот период синтонная Марта и богемная Деметрия отошли для Сатира на второй план. Он по-прежнему поддерживал с ними связь, но уже думал о своём новом и, волею судьбы, тайном проекте.

8.

По вечерам пятницы Казимир неизменно посещал спортзал, но уже без Виталия Процкого. С приятелем по железу он разругался из-за одной молодицы, которая соблазнила их обоих, столкнула лбами, а потом перестала выходить на связь и умчалась в другой город. Последнее время Сатир старался заниматься три раза в неделю, но в понедельник и среду это не всегда ему удавалось. Однажды он приехал на тренировку чуть раньше обычного и увидел на условно женской половине зала ладно сложенную брюнетку со стрижкой каре. Фигура и движения этой женщины показались ему очень знакомыми. Приглядевшись, он опознал в ней Амалию Верховскую, которая всего лишь сменила причёску и спортивную экипировку. Так как в зале больше никого не было, Сатир решил подойти к Амалии и заговорить с ней:

– Привет. Ты сменила свой имидж?

– А разве мы знакомы?

– Амалия, мы ходим в один спортзал уже больше года и занимаемся в одно и то же время. Я считаю, что это уже знакомство.

– Да? Очень интересно… Ты обучался пикапу?

– Нет. Я таким родился. Ты одна живёшь?

– Ну…Да… Сейчас одна. А что?

– Может заехать к тебе на чашечку зелёного чая.

– Терпеть не могу зелёный чай.

– И я от него не в восторге… Лучше возьмём бутылку виски. За тобой кто-то приедет?

– Нет, я сегодня на такси.

– Тогда поедем на моём авто.

– А почему ты решил, что я с тобой собираюсь куда-то ехать?

– Я ничего не решал, ты сама согласилась…

– Согласилась?! Когда же это?

– Когда заговорила со мной… По женщине сразу видно – готова она ехать или нет.

– Да ты, я смотрю, не только пикапер, но и психолог.

– Есть немного. Тебя это пугает?

– Кем ты работаешь?

– Исполнителем желаний.

– Нет, я о твоей мирской профессии спрашиваю.

– Хорошо. Если тебе интересно, то я директор архитектурного бюро.

– Директор… Да, это уже кое-что… Ты женат?

– А ты как думаешь?

– Думаю, что женат, но постоянно об этом забываешь.

– Точно! Значит, ты тоже врождённый психолог?

– Я бывший преподаватель французского.

– Замечательно. Обожаю умных женщин.

– Ну, хватит, хватит… Слишком много комплиментов для первого раза.

– А, так будет и второй раз?!

– Возможно, будет и третий, если ты перестанешь напирать.

– Я напираю?

– Ещё как… С самого первого слова. Сразу видно, что ты не привык к отказам.

– Если честно, то да, не привык… Но я и не принуждаю никого. Люди сами хотят делать то, что я предлагаю, особенно – женщины.

– Это чувствуется… Хорошо, рада познакомиться. И что же ты мне предлагаешь?

– Позаниматься ещё минут тридцать и поехать в какое-нибудь приятное место. Идёт?

– Вполне. Только подожди меня в машине. Я долго моюсь и одеваюсь…

– Не беспокойся, я дождусь.

Напрягать мышцы, когда такая умная и яркая женщина согласилась на свидание с первого подхода, Каровскому уже не хотелось. Поэтому, поприседав и размяв дельтовидные, он отправился в душ. Струя прохладной воды сняла напряжение и помогла собраться с мыслями. Он хотел выстроить в голове приблизительный план общения с Верховской в ближайшие 2-3 часа, но потом бросил эти старания и решил действовать интуитивно. Говоря по правде, с женщинами ему никогда не удавалось быть осмотрительным, но и откровенные их манипуляции он тоже считывал довольно быстро, а потому всегда выходил живым и почти здоровым даже из самых проблемных романов. Он высушил голову, оделся и бодренько пробежал мимо рецепции, не забыв при этом улыбнуться двум милым девушкам, которые сидели сегодня за стойкой.

Амалия вышла из здания минут через двадцать после Сатира. Она неспешно подошла к автомобилю, показывая на этом небольшом отрезке пути всю свою грацию. Фигура её была стройной, но не хрупкой, что придавало ей ещё больше соблазнительности. Любитель ненавязчивого флирта, Сатир элегантно открыл перед ней дверь машины и жестом пригласил сесть рядом с ним, приподняв в хулиганской ухмылке уголок губ. Амалия посмотрела на него с лёгким интересом, поправила причёску и сказала, что ей ещё нужно заехать в два магазина. Сатир запустил движок серебристого «Opel» и легко тронулся с места в направлении ближайшего торгового центра.

В пробку они попали почти сразу же, но не сильно из-за этого расстроились, просто разговаривали о том, о сём, постепенно пропитываясь друг другом. Амалия рассказала Сатиру, как старому другу, что рассталась с очередным мужчиной, что тринадцатилетняя дочь её не понимает, что шеф на новой работе отчаянно к ней пристаёт, а она терпеть его не может. Сатир заинтересованно внимал всему, что говорила Амалия, параллельно составляя в голове портрет её души. Он всегда это делал, когда знакомился с женщинами, отношения с которыми обещали продолжиться.

Внешне гордая и слегка стервозная, Амалия предстала Сатиру интересной и разносторонней женщиной, знавшей себе цену, немного конфликтной, но при этом умевшей поймать настроение мужчины и в самую последнюю минуту благополучно выйти из крутого эмоционального поворота. Эти её внутренние качели, которые Сатир хорошо знал на примере своей матери, подняли в нём волну забытых переживаний. На самом деле, ему, всю жизнь искавшему спокойную, уравновешенную женщину, с которой можно по кирпичику выстраивать семейное счастье, совершенно неожиданно стало не хватать эмоциональной остроты, непредсказуемости, страсти… Еву он считал хорошей женой и довольно умелой любовницей, но карта её души была изучена им вдоль и поперёк. Никаких новых морей и островов Сатир уже не мог найти на этой пожелтевшей карте, что рождало в нём уныние и пиратскую тоску по неизведанным уголкам планеты со всеми лежащими там сокровищами.

Амалия сразу привлекла Сатира независимой и раскрепощённой манерой самоподачи, которая, впрочем, не переходили у неё в слепой эгоизм и развязность. Она тонко чувствовала того, с кем разговаривала и, точно любопытный ребёнок, проверяла границы дозволенного. Ей нравилось провоцировать мужчину на действие и наблюдать за тем, как он его совершит…

– Смотри, голубь запутался в пакете и не может взлететь, – быстро проговорила Амалия, указывая пальцем в сторону тротуара.

– И что мы должны сделать?

– Как что?! Остановиться и спасти, конечно же.

– Ты серьёзно хочешь, чтобы я спас голубя?

– Если не спасёшь, то я выхожу из машины и вызываю такси.

– Ладно, я понял. Попробую ему помочь.

– Ты обязательно должен ему помочь, слышишь?!

– Хорошо, не волнуйся ты так. Где там наш бедняга…

– Вон там, возле светофора…

– Только бы поймать, а уж плёнка как-нибудь снимется.

Голубь дался не сразу, но Сатир всё же настиг его возле мусорного бачка и аккуратно избавил от коварного полиэтилена. Свободная птица ринулась в небо, а наблюдавшая за операцией спасения Амалия запищала от восторга и послала Сатиру множество воздушных поцелуев. Вот этих непосредственных эмоций, этого женского драматизма, побуждающего мужчину совершать подвиги, ему и не хватало в союзе с умиротворённой Евой. В то же время, он понимал, что ни при каких обстоятельствах не уйдёт из семьи, не оставит своих чудесных детей расти на обломках воспоминаний о счастливой жизни.