Игорь Конычев – Там леший бродит (страница 22)

— Знаю я! — домовой бессильно всплеснул руками и уселся на кровать. Кажется, на его глаза навернулись слезы, которые домовой смахнул рукавом. — Разумом-то понимаю. Сам тоже помочь хочу. Но гнетет меня, что без толку все!

— Не кручинься, дедушка, — Забава повернулась к нам и водрузила на голову домового желтый венок. — Вот, порадуйся!

— Спасибо тебе, солнышко, — пусть и печально, но благодарно и с отеческой теплотой улыбнулся Кузьмич.

Дуся опять выбралась из-под кровати и с завистью поглядела на домового.

— И тебе веночек, бабушка, — с блаженной улыбкой проворковала Забава, украсив макушку кикиморы цветами. — Ой, рожки у тебя такие смешные, — девушка аккуратно, кончиком пальцев потрогала один из коротких рогов, торчащих из спутанной шевелюры Дуси.

Кикимора издала благодарный урчащий звук и довольно зажмурилась.

— А это тебе, добрый молодец, — Забава встала на кровати, чтобы водрузить венок на мою голову. Ее обтянутая мокрой тканью грудь при этом оказалась точно напротив моих глаз.

— Благодарю, — я отвел взгляд и тут же увидел грозящего мне пальцем Кузьмича.

— Мне лишь в радость, — царевна вновь уселась на шкурах и принялась мастерить четвертый венок.

— У тебя что-нибудь болит? — спросил я девушку, усаживаясь напротив нее. Прежде, как ветеринар, я завидовал врачам-терапевтам и другим специалистам, которые помогали людям. Там все было просто: спросил — ответили. А вот мне и коллегам приходилось гадать, что же беспокоило наших мохнатых пациентов. Сейчас же все изменилось: как лешему мне было куда сподручнее иметь дело с лесным зверьем, чем с людьми.

— У меня все хорошо, — Забава даже не посмотрела на меня. Она выбирала из вороха цветов то один, то другой, добавляя их к красивому плотному веночку. — Люблю одуванчики, — улыбнулась девушка.

Я решил зайти с другой стороны.

— Это скерда, а рядом с ней козелец и пазник, — пальцем с когтем я показал на цветы в ладонях девушки. — Еще есть кульбаба, ястребиночка и ястребинка, горлюха, и, конечно, осот. И каждый из этих цветов похож на одуванчик. Но на самом деле все они разные.

— А ведь правда, — Забава подняла на меня горящие любопытством глаза, в которых появилось чуть больше осмысленности. — Расскажи еще про них, — попросила она.

— Ну, — я прочистил горло, издав звук, больше похожий на тихий утробный рык, но моя собеседница совсем не испугалась, а наоборот придвинулась ближе.

— Давай-давай, — Кузьмич, как и всегда, был настороже и протиснулся между нами, — рассказывай про свои цветочки, а мы послушаем.

Наградив сварливого домового недовольным взглядом, я принялся повторять то, что помнил со времен обучения, добавляя к этому и полученные от леса знания:

— У одуванчика стебель внутри полый и на нем только один цветок, а вот у кульбабы стебелёк ветвистый и может нести их несколько. — Мой палец сместился к другим цветам. — У ястребинки и ястребиночки форма листьев иная, у скерды на стебле листва растет.

Забава сосредоточенно кивала, домовой хмурился, Дуся плясала с венком на голове, а я продолжал:

— У осота тоже листья имеются, но на них колючки. Хотя листвой и козелец похвастаться способен. Правда, она у него узкая. Вот так и выходит, что эти цветы все разные, но из одного семейства происходят — астровые. Такие вот дела.

Кузьмич протяжно зевнул, демонстрируя своё отношение к ботанике. Забава же вновь набрала в руки цветов и задумчиво оглядела их:

— Разные, но одинаковые, — заключила она, вплетя все, что осталось в венок и водрузив себе на голову. — Прямо как люди.

Такого умозаключения я не ожидал, но кивнул.

— В какой-то степени.

— Все мы разные, но одинаковые, — Забава зевнула и хотела потереть глаза, но я удержал ее руки, перемазанные соком цветов.

Кузьмич тут же запыхтел.

— Надо помыть, — пояснил я.

Прежде чем мы успели хоть что-то сделать, Дуся метнулась в другую комнату, вернулась с кадушкой, споткнулась и обдала всех троих холодной водой.

Если бы домовые могли убивать взглядом, то незадачливая кикимора перестала бы существовать в эту же секунду. Сам я воды не боялся, поэтому не придал случившемуся значения. А вот Забава, наоборот, улыбнулась.

— Спасибо, бабушка, — сказала она, растирая оставшуюся на ладонях влагу.

Слова царевны буквально осчастливили Дусю, и она снова пустилась в пляс.

Забава же продолжила:

— Я бы поела, да…

— Ни слова больше! — воскликнул Кузьмич. — А то эта дурища снова чего учудит! Сам все сделаю. Сам! — он понесся на кухню, и кикимора тут же припустила за ним.

Мы с Забавой остались наедине. Девушка все еще была не в себе, поэтому просто смотрела на меня с непонятным благоговением. Мне от столь пристального внимания стало неловко. Я поднялся с кровати и сказал:

— Тебе бы переодеться. Женских вещей у меня нет, но могу ветром твой сарафан подсушить. Вот только для этого придется его снять.

Не успел я договорить, как не отдающая себе отчета девушка принялась стягивать с себя мокрую одежду. Я едва успел укутать ее плащом из листьев.

— Лесом пахнут, — оценила Забава и глубже зарылась в шуршащую листву. Свой мокрый сарафан она положила на край кровати.

Я молча взял одежду и вышел на крыльцо. Здесь вовсю бушевала непогода: деревья гнулись под порывами неистового ветра, темное небо рассекали молнии, а дождевые капли колотили по крыше и стенам избушки хуже непрошенных и настырных гостей.

Стоило мне свиснуть, как ветер усилился, устремился на зов и принялся ожесточенно теребить зажатую в моих пальцах ткань. Я то и дело отжимал ее, а потом вновь подставлял ветру. Вскоре эти нехитрые манипуляции привели к тому, что сарафан Забавы почти высох. Мне оставалось лишь вернуться в дом и аккуратно повесить его рядом с горячим очагом. По-хорошему надо бы все постирать — негоже царской дочке в грязной одёже расхаживать. Отдам позже сарафан русалкам, они разберутся.

Поделившись идеей с Забавой, я не услышал ответа и, обернувшись, обнаружил, что она уснула. Над девушкой стояли домовой и кикимора. Первый держал в руках миску с кашей, а вторая крынку с водой. Оба выглядели озадаченными.

— Как птичка клюнула, — пожаловался мне Кузьмич.

Дуся поддержала его кротким кивком и показала пальцами на крынке расстояние в пару сантиметров, обозначая объем выпитого Забавой.

— Все в порядке, — успокоил я взбалмошную парочку. — Сразу ей много есть и пить все равно нельзя. Отдохнет немного, и еще подкрепится.

— Когда? — тут же спросил заботливый домовой. — Я пир горой устрою!

— Пира горой не надо, — остудил я его пыл. — Лучше сварить похлебку. Желательно куриную. У меня в погребе в бочке со льдом лежит пара тушек. Знаешь где?

— Знаю, — Кузьмич быстро закивал. — А может чего еще сварганить? Царская дочка не привыкла одну похлебку откушивать. Она…

— Проснётся — сам ее и спросишь. Нечего зазря продукты переводить. Все равно много не съест.

— Ладно, — нехотя согласился домовой. Он спрыгнул с кровати, доковылял до стула и уселся на него с таким видом, словно собирался просидеть тут всю ночь в ожидании пробуждения Забавы.

А может и собирался, кто его поймет? Хочет — пущай сидит, хоть до посинения. У меня же были другие планы.

— Я спать, — с этими словами я обратился рысью, ловко запрыгнул на печку, перебрался на полати и свернулся там калачиком. Приятное тепло тут же начало растекаться по телу, но насладиться им не дал ворчливый голос.

— Как ты спать можешь, когда дитятку худо⁈ — возмутился Кузьмич.

Чтобы ответить, мне пришлось на некоторое время вновь принять человеческий облик.

— Во-первых, Забава уже не дитятко. Во-вторых, ей уже лучше. В-третьих, отдых нужен всем, включая меня. А в-четвертых — не бузи, мешаешь.

— Ты мне не указывай! — начал было домовой, но я живо охладил его пыл одним лишь обещанием.

— Ухо отгрызу, — вновь обратившись рысью, я показался из-за края печи и оскалил длинные клыки.

Это подействовало. Кузьмич живо заткнулся и сделал вид, что занимается уборкой. Дуся, тихо и злобно хихикая, удалилась за печку — уж кто-то, а она поспать всегда любила. Домовой еще немного посопел, потоптался, проверил, заперта ли дверь и не скрипят ли ставни, прошуршал чем-то на кухне, после чего тоже притих.

Слушая, как капли дождя стучат по крыше, я сам не заметил, как уснул. В этот раз мне снилась прошлая жизнь: бесконечные очереди в больнице, многочисленные анализы, ворох таблеток и дорогостоящее лечение, не приносящее никаких результатов. Ту прошлую жизнь я не жил, а скорее доживал, снедаемый не только болезнью, но и вязкой тоской. Сон оказался таким реальным, что позабытые, казалось бы, ощущения стиснули сердце стальной хваткой. Воспоминания тянули меня вниз, в бездну кошмаров, хватая за руки и за ноги цепкими и склизкими корнями скверны. Я проваливался в темноту, когда услышал ласковый и нежный голос.

— Котик, просыпайся, солнышко уже высоко. — Одновременно со словами что-то коснулось моей головы между украшенных кисточками ушей.

Открыв глаза, я увидел Забаву. Привстав на цыпочки, она заглядывала на полати, улыбалась и гладила меня. Я не знал, в курсе ли девушка что перед ней не обычный зверь, а леший. Если сейчас приму человеческий облик, то ситуация может стать довольно неловкой. Хотя, можно ли смутить девушку, которая вот так запросто и совершенно бесстрашно наглаживала взрослого самца рыси по мохнатой макушке?