Игорь Колесников – Ставропольский протокол: Красный путь (страница 4)

Новая жизнь началась в общежитии при заводе. Комнатка в «гостинце», общий туалет на этаже, запах дешевой туалетной воды, жареного лука и тоски. Для Сергея, привыкшего к чистоте и порядку Елены, это было пыткой. Он не мог найти работу инженера. Его знания были никому не нужны в городе, живущем нефтью и газом. Месяц он ходил по собеседованиям, и каждый вечер возвращался домой все более сломленным и молчаливым.

Однажды вечером Артем проснулся от громкого спора. Родители ссорились редко, но на этот раз голоса были сдавленными, полными отчаяния.

– Я пойду, Лена! – почти кричал Сергей, но шепотом, чтобы не разбудить сына. – Кончились деньги! Ты одна нас тянуть не можешь!

– Куда? Слесарем в цех? Ты инженер! – плакала Елена.

– Я – никто! – прозвучал страшный, окончательный приговор самому себе.

На следующее утро Сергей устроился слесарем-ремонтником на тот же нефтеперерабатывающий завод, где работала Елена. Его мир, который он выстраивал из точных расчетов и красоты механизмов, рухнул. Теперь он пах сероводородом, горелой соляркой и унижением. Его руки, умевшие создавать тончайшие детали, теперь оттирали от мазута грубой пастой, которая разъедала кожу до крови.

Артем рос в этом запахе. Он был тихим, замкнутым мальчиком. Его не окружала большая семья, как Дмитрия. Его миром были мать, целыми днями пропадающая на работе, и отец, который возвращался домой усталый, чуждый, и молча, уставившись в стену, пил чай. Они по-прежнему были друг у друга, но их крепость дала трещину. Общая беда не сплотила их, а лишь подчеркнула их одиночество. Они были двумя кораблями в бушующем море, стараясь идти рядом, но каждый капитан был сам за себя.

Будущее для Артема виделось туманным и тревожным. Он не хотел быть инженером, как отец, – эта профессия ассоциировалась с поражением. Он не хотел быть бухгалтером, как мать, – это было скучно и тоскливо. Он искал свой путь, свой побег. Часто он забирался на крышу общежития и смотрел на огни завода, на клубы пара и дыма, за которыми уже не было видно гор. Он мечтал уехать. Далеко. Туда, где воздух не пахнет нефтью, а пахнет свободой.

Виктор Громов. Невинномысск. 27 февраля 2000 года.

Три дня спустя, в Невинномысске, в городке химиков и промышленных гигантов, родился Виктор Громов. Его появление на свет было омрачено трагедией. Мать, которую он никогда не увидит, умерла от внезапно начавшегося кровотечения через несколько часов после родов.

Его первый крик был встречен не слезами радости, а гробовым, шокированным молчанием персонала и оглушительным, животным воплем отчаяния его отца, Алексея. Для Алексея Громова, сильного, молчаливого электрика с завода «Азот», мир в одночасье перестал существовать. Его отечество, его вселенная, его маленькая хрупкая жена Катя – все рухнуло, оставив после себя лишь хрупкий, пищащий комочек жизни, который он в тот момент ненавидел всем сердцем. Этот комочек забрал у него самое дорогое.

Алексей взял опеку над сыном. Взял с тем же упрямством и молчаливой яростью, с которой чинил самые сложные проекты на заводе. Это была не родительская любовь, а суровая, железная обязанность. Вызов, брошенный ему судьбой. И он был намерен его принять.

Он не пил. Не курил. Он просто работал и поднимал сына. Их квартира в панельной пятиэтажке была стерильно чистой, холодной и молчаливой, как казарма. Она пахла вареной картошкой, глаженным бельем и одиночеством. На стенах не было фотографий покойной матери – Алексей убрал их все в первый же день, вернувшись из роддома. Он не мог смотреть на ее улыбку. Он отсекал все, что могло напоминать о боли. И в первую очередь – женщин.

Он стал и матерью, и отцом для Виктора. Но какой матерью? Он кормил его строго по расписанию, пеленал с точностью автомата, гулял с ним в одно и то же время по одним и тем же улицам. Он не убаюкивал его колыбельными, а мог глухим, уставшим голосом рассказывать о схеме подключения электродвигателя. Любые попытки соседок, сердобольных старушек или одиноких коллег с завести помочь, принести пирожков, посидеть с ребенком, пресекались на корню. Жестко, грубо, почти по-звериному. «Мы справимся сами», – бубнил он, захлопывая дверь перед носом.

Виктор рос в этом вакууме. Его детство было лишено ласки, мягкости, нежности. Его мир состоял из сурового, но бесконечно надежного отца и тишины. Он не ведал, что с мамой. Вопрос «а где моя мама?» впервые прозвучал, когда ему было четыре года.

Алексей, застигнутый врасплох, побледнел. Он не знал, что сказать. Не мог вымолвить слово «умерла». Это было бы признанием слабости, крушения того мифа о полной самодостаточности, который он выстроил вокруг их маленькой семьи.

– Ее нет, – сухо ответил он, отворачиваясь к плите. – Нас только двое. Нам больше никто не нужен.

Это «нет» стало главной аксиомой жизни Виктора. Мамы нет. Женщины не нужны. Мир делится на «нас» – его и отца – и «их» – всех остальных, кто представляет потенциальную угрозу их хрупкому, отгороженному от всех миру.

Он рос крепким, молчаливым мальчиком. Он не умел улыбаться так же легко, как другие дети. Его улыбка была редкой и скупой, как солнечный луч в пасмурный день. Он был физически сильным, потому что отец с ранних лет приучал его к труду: забивать гвозди, чинить розетки, таскать мешки с картошкой из гаража. Его тактильным ощущением была не мягкость материнских рук, а шершавая, мозолистая ладонь отца и холодный металл инструментов.

Его будущее было предопределено. Он пойдет на «Азот», как отец. Станет электриком. Будет жить в этой же квартире. Он будет защищать их маленькое крепостное государство от внешнего мира, который когда-то отнял у них самое главное. Он не искал любви, потому что не знал, что это такое. Он искал точку опоры. И находил ее лишь в одном – в безусловной, пусть и суровой, преданности отца. Он был солдатом, воспитанным в окопе одной, единственной и страшной потери.

Станислав Строгов. Пятигорск. 28 февраля 2000 года.

Станислав Строгов. Пятигорск – Минеральные Воды. 28 февраля 2000 года.

Четвертым в этой череде февральских мальчиков стал Станислав Строгов. Он родился в Пятигорске, в семье, которую со стороны можно было бы назвать благополучной. Но его судьба оказалась самой жестокой из всех.

Ему было всего два года, когда его родители, молодые и амбициозные, погибли в страшной аварии на трассе «Кавказ», возвращаясь с курорта в Красной Поляне. Мир для Стаса перевернулся в один миг. Он не понимал, куда делись теплые руки и звонкие голоса, но остро чувствовал наступившую пустоту.

Единственной родней оказалась бабушка по отцу, Людмила Петровна, женщина властная и циничная. Она взяла опеку над внуком не из любви, а из-за квартиры в центре Пятигорска, что досталась ему в наследство. Но содержать мальчика, видеть в нем живое напоминание о сыне, который, по ее мнению, «связался не с той» и «погубил себя», она не хотела. Через полгода, оформив на себя право распоряжаться жильем, она сдала его, а Стаса определила в детский дом в Минеральных Водах.

Ее визиты раз в год были адом. Она приходила не для него, а для отчетности перед органами опеки. Привозила дешевый фруктовый сок и пряники, смотрела на него холодными, чужими глазами и каждый раз повторяла одну и ту же фразу: «Ты в отца, такой же непутевый. Терпи».

Детский дом стал для Стаса настоящим чистилищем. Тихий, замкнутый, не похожий на других детей, он сразу стал мишенью для насмешек и издевательств как со стороны старших воспитанников, так и, увы, некоторых воспитателей. Его мир сузился до размеров холодной спальни, столовой с пригоревшей кашей и туалета, где его чаще всего поджидали обидчики. Он научился не плакать. Не просить о помощи. Он замирал, как зверек, чувствуя опасность, и терпел. Его душа, не знавшая ласки, начала покрываться коркой молчаливой, каменной выдержки и внутренней строгости к самому себе. Выжить. Просто выжить.

В шесть лет он не выдержал. Побег был спонтанным и отчаянным. Он просто пошел вперед, от детдома, куда глаза глядят. Его нашли в заброшенном сарае на окраине города, спящим на старых мешках, полузамерзшим и голодным. Нашла его не милиция, а молодая женщина по имени Ольга, которая случайно увидела его, когда навещала в том районе свою тетку.

Ольга и ее муж, Игорь, были простыми людьми. Он – водитель междугородних автобусов, она – медсестра в детской поликлинике. Они много лет безуспешно пытались завести детей, и их дом, хоть и уютный, тосковал по детскому смеху. Увидев испуганные, полные отчаяния глаза Стаса, Ольга не смогла пройти мимо. Она стала навещать его в детдоме, приносила книги, разговаривала с ним. Она увидела за его внешней замкнутостью доброе и ранимое сердце. А еще – синяки и новые царапины после каждого ее визита.

Когда Стас, дрожа, в очередной раз рассказал, что его топили в унитазе за то, что он «ябедничает», Ольга поняла – так больше продолжаться не может. Она и Игорь начали войну. Войну за этого мальчика.

Им пришлось пройти через судебные тяжбы, страшные и изматывающие. Людмила Петровна, узнав, что у семьи есть деньги (Игорь вложился в покупку второго автобуса), вдруг «вспомнила» о внуке и начала борьбу за опеку, требуя вернуть ей ребенка и, главное, квартиру. Суд был битвой. Адвокат Людмилы клеветал на Ольгу и Игоря, называя их корыстными аферистами. Но правда была на стороне Ольги и Игоря. Показания психологов, синяки на теле Стаса, медицинское заключение, свидетельства о его побеге и, главное, безграничная любовь и готовность Ольги и Игоря дать ему дом – все это перевесило.