Игорь Колесников – Ставропольский протокол: Красный путь (страница 3)
Когда Игорю было семь лет, в один из их визитов, мама увела меня в комнату. Я чувствовал, что надвигается что-то важное. В тот день отец окончательно и бесповоротно высказал Людмиле всё, что о ней думает. После этого она больше не переступала порог нашего дома. Тётя с двоюродной сестрой тоже забыли к нам дорогу. Бабушка делала всё, чтобы не замечать наше существование.
Этап 7: Суровая жизнь и тихая победа
Их быт был суровым до крайности. Отец устроился грузчиком на завод ОАО «Нарзан». Его мир сузился до цеха, наполненного грохотом конвейеров и сладковато-минеральным запахом нарзана, въедавшимся в стены. Он работал на машине, которая загружала ящики с готовой продукцией в фуры и вагоны, включая специальные рейсы в аэропорт; кисловодский нарзан отправлялся и в страны Европы. Платили, к счастью, хорошо, хватало на минимальные потребности и даже на средние расходы. Но это была каторжная работа: ящики с бутылками нужно было хватать, разворачивать и ставить в кузов, формируя ровные, неустойчивые штабеля.
Я видел его после смены: он сидел на кухне, не в силах поднять руку, чтобы донести ложку до рта, его пальцы дрожали от перенапряжения, а от него самого пахло солью, едким потом и той самой минеральной водой, что въелась в кожу намертво. Он никогда не жаловался. Для него это была плата за наше спокойствие, кирпичики в стене, что ограждала нашу маленькую семью от внешнего хаоса.
Мама же сделала впечатляющую карьеру в банке: начав с операциониста и кассира, она дошла до заместителя руководителя филиала, а в 2008 году стала руководителем всего банка, когда её начальник перевелся в Москву. Тогда у нас впервые появилась мысль: а может быть, и нам тоже?
Этап 8: Эпилог. Горькая ирония и обретённый покой
В любом случае, родители справились, ирония судьбы была абсолютной. Тётя Ира, ради которой отец лишился квартиры, вскоре после моего рождения встретила человека, родила дочку (мою двоюродную сестру, которая родилась 31.12.1999, а записали как 01.01.2000) и уехала с ним в Ставрополь. Позже она развелась, и для Людмилы это стало окончательным приговором. Вся её любовь и все ресурсы были отданы внучке и дочери. Мы с отцом были для неё мертвы. Отец особо не говорил на эту тему, но как-то раз горько усмехнулся: та квартира в конечном счёте стала платой за его свободу.
А у нас была своя жизнь. С тяжёлой работой, которую они несли вместе, и раз в неделю выездами на хутор, где пахло хлебом и добротой. И было тихо. Самое главное – было тихо. Никто не называл маму шлюхой. Никто не называл меня выродком. И за это спокойствие, за эту тишину, мой отец был готов таскать ящики с «Нарзаном» до конца своих дней. Он нашёл свою войну и свой способ её вести. Не на поле боя, а у грохочущего конвейера.
И он её выиграл.
Глава 2 Будущее
Если судьба моего отца была выкована в огне семейного предательства и закалена на грохочущем конвейере завода «Нарзан», то судьбы других мальчиков, родившихся в те же февральские дни на Ставрополье, складывались из иного металла, в иных горнилах. Они еще не знали друг друга, их пути лежали в разных направлениях, как лучи от одного солнца, но уже тогда, в самом начале нового тысячелетия, была в них та общая нота, которую диктовало время – время крушения опор и поиска новых.
Дмитрий Аристократов. Ставрополь. 25 февраля 2000 года.
Воздух в роддоме Ставрополя пахнет иначе, чем в Кисловодске. Здесь нет горьковатой свежести нарзана, смешанной с ароматом реликтовых сосен. Здесь пахнет стерильной чистотой, сладковатым молоком и простым, некурортным человеческим теплом.
Дмитрий Аристократов сделал свой первый вдох именно этим воздухом. И пока страна еще по инерции приходила в себя после недавних праздников – 25 Февраля, затем масленичной недели, – его мать, усталая и счастливая, смотрела на него глазами, в которых читалась не городская утонченность, а спокойная, земная сила. Его отец, Александр, еще пахнувший навозом с фермы – он мчался в город прямиком с дойки, не заезжая домой, – стоял в коридоре, сжимая в своих крупных, мозолистых руках букет простых, но ярких тюльпанов. Его отечество было не в броне танков и не в блеске парадных сабель, а в черноземе, в котором тонули колеса его трактора, в тепле боков дойных коров, в немудреном, но крепком хозяйстве, доставшемся от отца.
Их дом ждал в селе Надежда, что в сорока минутах езды от краевого центра. Не хрущевка на окраине, а собственный дом под шиферной крышей, с резными наличниками, покосившимися от времени, но выбеленными к его рождению заново. Дом, который пах не надеждой, как наша квартира, а совершенно другими, куда более основательными вещами: свежим сеном, хранящимся в сарае, парным молоком, томленой в печи говядиной и яблочной пастилой, которую бабушка сушила на русской печке.
Детство и юность Дмитрия были пропитаны этим запахом – запахом земли и большого, дружного клана. Семья Колесниковых была той самой редкой породой, где между поколениями не было войны. Дедушка Василий, еще крепкий, с руками, исколотыми щепками и прожилками медной проволоки, был для Димы не седым стариком, а главным волшебником. Он мог из обломка дерева выстругать лошадку, такую живую, что, казалось, вот-вот ржет, мог починить любой механизм, от советского телевизора до нового китайского мопеда, одним лишь прикосновением и ворчанием: «Эх, железяка…».
Бабушка Галина, в прошлом – зоотехник, а ныне – бессменный командир кухни и огорода, была генералом в юбке. Ее слово было законом и для скотины, и для детей, и для самого Александра. Но законом справедливым. Ее объятия пахли дрожжевым тестом, укропом и какой-то непоколебимой, вековой уверенностью в завтрашнем дне. Она не боялась ни бандитов лихих девяностых, ни засух, ни падежа скота. «Выживем, – говаривала она, закатывая на зиму огурцы. – Земля-матушка всех прокормит. Лишь бы руки росли откуда надо, да голова на плечах была».
Их мир был цельным. Простым и сложным одновременно. В пять лет Дмитрий уже знал, как правильно держать ягненка, чтобы его напоить из соски. В семь – управлялся с трактором «Беларус», сидя на коленях у отца. В десять – сам мог запрячь лошадь. Его жизнь была подчинена ритму природы: подъем затемно, чтобы успеть на утреннюю дойку; школа; потом – помощь по хозяйству; уроки при свете керосиновой лампы, если вдруг ветром рвало провода; и глубокий, безмятежный сон под перешептывание родителей на кухне и треск поленьев в печи.
Они не были богачами. Деньги были тугими, техника – вечно ломающейся, а урожай – непредсказуемым. Но у них было главное – единство. Они были крепким сплетением корней, уходящих глубоко в свой клочок земли. Их защищали не стены квартиры, а просторы полей, верность сторожевых псов да надежность соседей, таких же, как они, крепких хозяев. Дима рос с чувством, что он – часть чего-то большого и прочного. Его будущее виделось ему не в отрыве от этого мира, а в его продолжении. Он видел себя на месте отца, его сын – на его месте. Это была не линия, а круг. Вечный и надежный.
Артем Казаков. Кисловодск – Буденновск. 23 февраля 2000 года.
В тот самый день, когда Игорь появился на свет в кисловодском роддоме, в соседнем предродовом зале кричал другой мальчик – Артем Казаков. Наша судьба распорядилась так, что мы разминулись на несколько часов, и наши семьи никогда не пересеклись в той жизни.
Его отец, Сергей Казаков, не ждал в коридоре, как мой. Он был рядом с женой, держал ее за руку. Его ладонь была испачкана машинным маслом – он только что закончил срочный ремонт своего старого «Москвича», на котором они едва успели доехать до больницы. Сергей был инженером на небольшом заводе в Кисловодске, что производил запчасти для сельхозтехники. Завод дышал на ладан, но Сергей верил, что его знания, его чертежи спасут предприятие. Он был из породы романтиков-технарей, для которых главным был не заработок, а красота инженерной мысли.
Мать Артема, Елена, была бухгалтером. Точной, педантичной, она вела домашнюю бухгалтерию так же скрупулезно, как и заводскую. Они были сиротами. Оба. Сергей вырос в детском доме в Невинномысске, Елена – в интернате в Минеральных Водах. Они нашли друг друга на студенческой стройке, и их союз был больше, чем любовью. Это был пакт о выживании. Двое против всего мира, у которых за спиной не было никого, кроме друг друга.
Их квартирка в Кисловодске была крошечной, но уютной. Она пахла паяльной кислотой, свежей стружкой и конторскими книгами. Их мир был миром цифр, схем и тихой, взаимной поддержки. Они не ждали помощи и не искали ее. Они были своей собственной крепостью.
Но через месяц после рождения Артема грянул гром. Завод, на котором работал Сергей, окончательно остановился. Инженерам перестали платить зарплату. Вариантов не было. После недели мучительных раздумий, просчитывая каждый рубль, Елена нашла вакансию главного бухгалтера на нефтеперерабатывающем заводе в Буденновске. Сергей, стиснув зубы, согласился. Для него это было поражением. Бегством.
Их переезд в Буденновск был не похож на наши поездки на хутор. Это было не путешествие в идиллию, а бегство в неизвестность. «Москвич», нагруженный до потолка скрипучими коробками с книгами, инструментами и детскими вещами, пыхтел по дороге, увозя их от предгорий Кавказа на плоскую, продуваемую всеми ветрами равнину.