Игорь Коган – Геном Прометея (страница 9)
Система ответила мгновенно.
Имя матери Веры повисло в воздухе, написанное голубым светом голограммы. Леонид на мгновение замер, палец застыл над клавиатурой. Это был порог. За ним лежала не просто информация, а окаменевшая боль того, кто стал ему ближе всех за последние годы. Он сделал вдох и нажал «Enter».
Система откликнулась без малейшей задержки. Не так, как с его зашифрованным файлом. Здесь не было защиты. Это была закрытая, но не секретная папка. Дело, сданное в архив.
На экране возникла фотография. Не та, что он видел у Веры дома – смущённо улыбающаяся женщина с маленькой дочкой на руках. Это был служебный снимок. Анфас, три четверти. Лицо умное, резкое, с прищуром учёного, привыкшего вглядываться в суть вещей. Елена Тихонова. Гениальный лингвист. Специализация: палеолингвистика и поиск универсального пра-кода коммуникации.
Леонид медленно пролистывал документы. Это было не просто досье. Это была хроника уничтожения, написанная сухим языком отчётов.
РАННИЙ ЭТАП: НАБЛЮДЕНИЕ.
Выдержки из её статей, помеченные системным анализатором: «
ЭТАП КОНТАКТА: ПРЕДЛОЖЕНИЕ.
Копия письма на бланке несуществующего «Фонда когнитивных исследований». Щедрый грант на изучение «влияния древних языков на нейропластичность». Условия: полный доступ к её исследованиям и ежемесячные «профилактические обследования». Она отказалась. В пометке куратора: «
ЭТАП НЕЙТРАЛИЗАЦИИ.
И вот здесь язык становился ледяным.
Протокол № 784-Ж.
Далее шло техническое описание. Не для слабонервных. Слова «селективное подавление гиппокампальной активности», «ингибирование миндалевидного тела с сохранением вегетативных функций». Леонид, как нейрофизиолог, читал между строк: они хирургически, на уровне нейронов, отключили ей способность формировать новые связи и чувствовать, оставив только базовые рефлексы. Создали идеальную, живую пустоту.
И финальная запись:
«ПРОТОКОЛ “СТЕКЛЯННЫЙ ШАР” ЗАВЕРШЁН.
АКТИВ АРХИВИРОВАН В ХРАНИЛИЩЕ “СИЛУЭТ”, СЕКТОР 7.
ДОСТУП: ТОЛЬКО ДЛЯ КУРАТОРОВ.
ПРИЧИНА СПИСАНИЯ: ОТКАЗ ОТ СОТРУДНИЧЕСТВА.
ПОТЕНЦИАЛ УТРАЧЕН».
Леонид чувствовал, как по спине ползёт холодный пот. Это было не убийство. Это было технологическое расчеловечивание. Они не забрали жизнь, но лишили ее внутреннего мира.
Но самое чудовищное было в самом низу. Раздел: «РЕСУРСНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ».
ИЗВЛЕЧЁННЫЕ ЭНГРАММЫ:
«ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ИНТУИЦИЯ» – Чистота 96%. Продана корпорации “Lingua-Tech” для проекта “Семантический предсказатель”.
«ЛЮБОВЬ К ДОЧЕРИ (ОЧИЩЕННАЯ ОТ ТРЕВОГИ И ВИНЫ)» –
«ПОСЛЕДНЕЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ (МОМЕНТ ОСОЗНАНИЯ УГРОЗЫ)» –
Леонид отшатнулся от экрана, как от удара током. Его стошнило. Не физически – ментально. Волна такого омерзения, такого холодного, бессильного гнева нахлынула на него, что мир поплыл перед глазами.
Они… разобрали её. Как сложный прибор. Вынули самое ценное: её гений, её любовь, её последний момент человеческого достоинства – и выставили на продажу. Её любовь к Вере, очищенная от «шума» тревоги и вины… они превратили самую святую вещь на свете в премиальный товар для богатых, которые хотели почувствовать, будто их кто-то любит.
Он сглотнул ком, вставший в горле. Перед глазами была Вера. Её сдержанность, её острый ум, её молчаливая ярость. Она каждый день навещала пустую оболочку, в которой когда-то жила её мать. И всё это время где-то в мире, в каком-нибудь секретном отсеке «Эйдоса», паттерн любви её матери к ней лежал на цифровой полке, ожидая покупателя.
Это было не преступление. Это было кощунство такого масштаба, что не укладывалось в голове.
Леонид медленно поднялся. Ноги были ватными. Он вышел из кабинета, прошёл по стерильному коридору, не видя ничего. В ушах стоял тот же гул, что и после чтения своего досье, но теперь он был наполнен содержанием. Не своей пустотой – чужим, осквернённым содержанием.
Он понял теперь разницу между собой и матерью Веры.
Его стёрли, чтобы создать удобный объект для наблюдения.
Её стёрли, чтобы уничтожить – и затем использовать. Почти как труп – на органы. Он был экспериментом. Она – ресурсом.
И если с экспериментом можно было что-то сделать, то ресурс… ресурс был израсходован. Окончательно. Бесповоротно.
Это знание было тяжелее, чем открытие его собственной искусственности. Потому что оно касалось не абстракции, а живого человека. Веры. И оно не оставляло места для иллюзий. Враг был не просто жесток. Он был системным, эффективным и абсолютно бездушным. Он не ненавидел. Он утилизировал.
Леонид остановился у огромного окна, выходившего на вечерний город. Огни машин, огни окон. Мир, который не знал, что в его недрах работает фабрика по переплавке душ. Он прислонился лбом к холодному стеклу.
Сказать нельзя. Но скрыть – предательство. Значит, нужно найти способ. И найти не для того, чтобы утешить. А чтобы вооружить. Чтобы эта ярость, это знание стали тем горючим, которое сожжёт «Эйдос» дотла.
Он выпрямился. В отражении в стекле он видел своё лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами. Но в этих глазах больше не было растерянности. Был холодный, расчётливый огонь.
Он достал телефон. Набрал номер Веры. Пальцы не дрожали.
На улице его ждал обычный вечерний город. Сумрак, огни, люди. Никто не знал, что в здании за его спиной торгуют душами. Леонид стоял, вжимаясь спиной в холодную стену, и пытался дышать. Воздух казался жидким и ядовитым.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от «Эйдоса», автоматическое:
Сухой, интеллектуальный юмор, знакомый по Виктору, кольнул его. Система замечала всё. Даже рвение новичка. Это был не комплимент. Это был маячок:
Он почти рассмеялся – коротким, беззвучным выдохом, в котором не было ничего, кроме лёгкой икоты отчаяния. Его жизнь была проектом «Исток». Его любовь к «родителям» – сшитой энграммой. Его боль – служебным параметром. Что в нём было настоящего? Кость, кровь, и этот проклятый дар, который теперь казался не болезнью, а единственной аутентичной частью в фабричном изделии под названием «Луч-1».
Позвонила Вера. Её голос прозвучал как луч света в абсолютно тёмной комнате – резкий, чёткий, реальный.
— Ты где? Ты в порядке? Твои биометрические датчики… я видела всплеск. Как будто тебя ударило током.
Он смотрел на тёмные, слепые окна «Эйдоса». В досье был указан метод первичной диагностики “Луча-1” — аппарат “Скальпель-7”, протокол “Расслоение”. Тот же, что стоял в диагностическом блоке, куда его водили. Если “нейронный шов” был наложен, то аппарат, который его создал, должен был сохранить в памяти не только результат, но и... “отпечаток” того, что было стёрто. Как негатив фотографии. Теоретически. Рискнув активировать протокол снова, он мог увидеть не текущую структуру, а сам момент перезаписи. Это было безумием. Но у безумия была своя логика.
— В порядке, — его голос прозвучал ровно, почти монотонно. — Я в полном порядке. Я только что прочитал свою… медицинскую карту. И её.
Тишина в трубке стала густой и тяжёлой.
— Что там?
— Всё. — Он сглотнул. — Причины, диагноз, протокол. И список того, что они из неё извлекли и продали. Под заголовком «извлечённые энграммы».
На другом конце провода раздался звук — не крик, а короткий, резкий выдох, будто её ударили под дых. Потом — абсолютная тишина, натянутая, как струна.
— Вера?
— Покажи мне, — её голос прозвучал хрипло, сдавленно, но в нём не было сломленности. В нём был лязг стали. — Всё. Каждую строчку. Каждый код. Я хочу знать, кому они продали её... любовь. Я запомню каждое название.
Леонид почувствовал, как по его собственной пустоте пробежала первая трещина — не жалость к себе, а что-то вроде уважения к этой чистой, неистовой ярости.
— Завтра, — сказал он. — А пока... есть ещё файл. На меня. Он называется «Луч-1». Возраст инициализации – семь лет. Я… — он на секунду запнулся, подбирая слова, которые не раздавят её окончательно, — я, кажется, не совсем… человек. В том смысле, в каком мы думаем. Я продукт той же линии, что и «Эйдос». Только более ранней версии.
На этот раз тишина длилась так долго, что он подумал, связь прервалась.
— Леня, — наконец сказала она, и в её голосе не было ни жалости, ни ужаса. Только ярость учёного, столкнувшегося с неопровержимым, уродливым фактом. — Это меняет всё.