Игорь Коган – Геном Прометея (страница 10)

— Да, — согласился он. — И у нас нет права на ошибку. Но прежде чем что-либо менять… мне нужно увидеть. Не записи. Не метаданные. Мне нужно заглянуть туда, куда они вшили этот «нейронный шов». Мне нужно узнать, что они стёрли.

— Ты хочешь… — она поняла мгновенно. Её ум работал с той же скоростью, что и его. — Ты хочешь провести на себе полное сканирование. На их же аппаратуре. Это безумие. Это как добровольно лечь под нож того, кто тебя создал, чтобы посмотреть, что у тебя внутри.

— Именно, — сказал Леонид. И в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, кроме усталости. Жажда. Холодная, нечеловеческая жажда истины. — Если моё прошлое – подделка, то у меня его нет. А если у тебя нет прошлого, то чего бояться? Только будущего. А за него ещё можно бороться.

Он положил трубку. В его груди не было ни страха, ни ярости. Был холодный, ровный пульс исследователя, готовящегося к решающему, смертельно опасному эксперименту. Он был «Луч-1». Он был пустотой, ожидающей наполнения. И первым, что должно было заполнить эту пустоту, была правда. Даже если она убьёт в нём всё человеческое.

Завтра… завтра он заглянет в самую тёмную точку своего существа. И либо найдёт там обломки того, кем мог бы быть, либо не найдёт ничего. И тогда он станет чем-то иным.

Последняя мысль перед тем, как раствориться в толпе:

«Прошлое – возможно, ложь. Будущее – битва. Настоящее – вот этот холодный воздух, этот гул в висках, этот файл на экране под названием “Луч-1”. Я прочитал диагноз. Завтра я проживу симптом. А после… посмотрим, что останется от пациента».

ГЛАВА 7: ШОВ

Тишина в комнате была особого рода — не отсутствием звука, а его густым, вязким осадком. Её нарушало лишь едва слышное жужжание кулера в системном блоке и лёгкий скрип пера Веры по бумаге. Она что-то чертила — не схемы, а скорее нервные, угловатые узоры на полях распечатанной карты охраны «Эйдоса».

Леонид стоял у окна, спиной к свету мониторов, и смотрел в тёмное стекло. В отражении видел их двоих: её согнутую спину, свой неподвижный силуэт. Картина напоминала ему старую гравюру из учебника по алхимии — учёный и его гомункул перед решающим опытом. Только кто здесь был кем, он уже не был уверен.

— Твой дыхательный паттерн, — голос Веры прозвучал резко, разрезая тишину, — после прочтения файла «Луч-1» напоминает график системы, которую отключили от сети. Резкий скачок, потом — обрыв. И ровная линия на минимуме. Так дышат в состоянии клинической смерти. Или очень хорошие медитаторы.

Она отложила ручку и подняла на него взгляд. В синеватом свете экрана её лицо казалось вырезанным из мрамора — резким, холодным и невероятно живым.

— Я не медитировал, — сказал Леонид, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нём слышался странный, отдалённый тембр, будто он говорил из соседней комнаты. — Что-то сгорело. Предохранитель. Или… фундамент.

— Фундамент личности? — уточнила Вера. В её тоне не было ни сочувствия, ни насмешки. — И что ты чувствуешь теперь, без фундамента? Панику? Пустоту?

Леонид, наконец, оторвался от окна и медленно повернулся.

— Пустоту — да. Но не такую, как ты думаешь. Не дыру. Скорее… чистое помещение. После того как вынесли всю старую, громоздкую мебель. Светло, просторно и очень тихо. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Раньше внутри постоянно стоял шум. Чужие голоса, эхо чужих чувств. Теперь — тишина. И в этой тишине слышно, как работает твой собственный мозг. Как странно.

Вера молча изучала его. Её взгляд скользил по его лицу, ища привычные признаки стресса — подрагивание века, напряжение в уголках губ. Не находила. Видела только эту новую, пугающую ясность.

— Клинически это интересно, — заметила она, отводя взгляд к экрану. — Но для нашего дела бесполезно. У нас есть факт: ты — продукт их линии «Исток». У них есть карта твоего мозга в семилетнем возрасте. У нас — гипотезы и красивые метафоры про пустые комнаты. Они на двадцать лет впереди.

— Значит, нужно догнать, — тихо сказал Леонид. Он подошёл к столу и положил ладонь на распечатку карты «Эйдоса». Его пальцы легли прямо на сектор глубокого сканирования. — Не изучать их старые карты. Пройти по их маршруту самому. Лечь в тот же сканер. Запустить тот же протокол, что они использовали тогда. «Расслоение».

Вера замерла. Потом медленно откинулась на спинку кресла, сложив руки на груди.

— Хочу уточнить, — сказала она с лёгкой, сухой усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Ты предлагаешь не украсть отчёт о хирургической операции. Ты предлагаешь добровольно лечь под нож того же хирурга, чтобы посмотреть, как именно он резал в прошлый раз? В надежде, что на этот раз он ограничится демонстрацией?

— Он не будет резать, — возразил Леонид. Его глаза встретились с её взглядом. — Я войду как оценщик оборудования. Для калибровки сканера нужен тестовый образец со… сложной нейронной архитектурой. С артефактами памяти. У меня есть на это право. Это даст нам окно. Тридцать минут. Тебе — доступ к их серверам на время сканирования. Мне — доступ к первичным данным моего собственного стирания.

— Тридцать минут, — повторила Вера, её пальцы уже бежали по клавиатуре, выводя на экран расписание дежурств и лазейки в протоколах безопасности. — Плюс пять на то, чтобы вынести тебя оттуда, если твой «хирург» всё же решит провести внеплановую ампутацию души.

— Если она уже была ампутирована двадцать лет назад, — сказал Леонид с той же странной, отстранённой логикой, — то бояться нечего. Осталось только найти культю. Увидеть шрам. Понять, что именно отрезали. Или… что пришили на место отрезанного.

Он снова посмотрел в окно, на тёмный город. Где-то там, в здании с тёмными стёклами, лежала ответная часть его самого — не память, а её отсутствие, оформленное в виде технологического протокола.

Вера прервала его размышления, постучав карандашом по столу.

— Ладно, анатом. Нашла тебе окно. Завтра, в два ночи, у них ротация охраны и плановое обновление систем. Будет промежуток в семь минут, когда датчики движения в коридоре к лаборатории глушатся для перепрошивки. — Она сделала паузу, её взгляд зацепился за боковое окно на экране, где бежал служебный лог. — И пока я искала дыры в их расписании, нашла кое-что ещё. Побочный продукт. Инцидент двадцатилетней давности. Учёная, Лариса Орлова. После «несанкционированного эксперимента с когнитивными резонансами» её личность была, цитата, «стабилизирована до нейтрального, неактивного уровня». Звучит до жути знакомо?

Леонид медленно кивнул. Слова «стабилизирована до нейтрального уровня» отозвались в нём глухим, знакомым эхом. Он читал те же слова в досье её матери. Это был не диагноз. Это был приговор, вынесенный системой всему, что выходило за её рамки.

— Муж, Матвей Орлов, жив, — продолжала Вера, её голос стал тише, деловитее. — Живёт за городом, в старом доме. После случившегося отказался от всех контактов, закрыл лабораторию. Похоже, сидит там и двадцать лет копит ярость на тот мир, который сломал его жену.

Леонид вздохнул. В его груди, под слоем странной тишины, что-то дрогнуло — не эмоция, а интерес. Острый, холодный, как жало.

— Найди его, — сказал он. — Договорись о встрече. Если его жена изучала то же, что изучаем мы… если она пришла к тому же краю и её столкнули вниз… тогда у него могут быть не просто ответы. У него может быть карта местности. А нам предстоит очень тёмный лес.

— Сначала тебе нужно вернуться из твоего личного леса, — сухо парировала Вера, закрывая ноутбук. — Чтобы было кому эту карту вручить.

Леонид посмотрел на свои руки, лежавшие на столе. Они были бледными, с чёткими синими жилками на запястьях. Не дрожали. Просто лежали, как инструменты, ожидающие применения.

— Значит, начнём с возвращения, — тихо сказал он. — Пора ставить эксперимент.

Ночь в «Эйдосе» была иной, чем днём. Днём это место дышало — тихим гулом систем, шорохом шагов по мягкому покрытию, сдержанными голосами из-за матовых перегородок. Ночью оно замирало. Воздух становился тяжёлым, неподвижным, будто его откачали и заменили стерильным газом, лишённым не только жизни, но и самой возможности жизни.

Леонид шёл по длинному, прямому как стрела коридору. Его шаги, заглушённые ковролином, не оставляли эха. Светились только индикаторы на стенах — крошечные зелёные и красные точки, отмечающие серверные шкафы и аварийные выходы. Они напоминали ему глаза ночных хищников, наблюдающих из темноты.

Он прошёл мимо двери с табличкой «Дегустационный зал №3». Днём за этой дверью Сергей или Виктор предлагали клиентам «пробники счастья». Сейчас за ней была лишь пустота, пахнущая озоном и сладковатым, химическим ароматизатором, призванным этот озон скрыть.

Его собственное дыхание казалось ему слишком громким. Каждый вдох отдавался в ушах приглушённым гулом, как шум моря в раковине. Он попытался сбавить темп, выровнять ритм — не из осторожности, а из того нового, странного интереса к работе собственного тела, который возник после «отключения». Легкие расширяются, диафрагма опускается, воздух проходит через трахею — простой механизм, отлаженный миллионами лет эволюции. А где-то рядом, за этими стенами, другие механизмы — куда более молодые — учились этот простой процесс имитировать, упаковывать и продавать.