Игорь Коган – Геном Прометея (страница 14)
— Три минуты от капсулы до выхода.
— В лучшем случае. Если не встретим «Тихого». Если не сработает какой-нибудь датчик, о котором я не знаю. Если твоя «тишина» не сработает, как мы думаем.
Леонид взглянул на схему. Путь был отмечен красной линией, как маршрут снайпера через минное поле.
— Шансы?
— На успешное извлечение и отход без контакта? — Вера прикинула. — Тридцать процентов. На то, что мы вообще выберемся живыми и не пойманными — пятьдесят на пятьдесят.
— Мало.
— Альтернатива — оставить его там. Тогда его шансы — ноль.
Леонид откинулся в кресле, и свет экрана упал ему на лицо. Вера увидела в его глазах не страх, а ту самую пустую, не отражающую свет ясность, что появилась после сканирования. Это было еще страшнее.
— Ладно, — сказал он. — Тридцать процентов — это не ноль. Что нужно сделать?
— Во-первых, проверить твою маскировку на практике. Не здесь. — Она закрыла ноутбук. — Час до рассвета. Сейчас в “Эйдосе” ночная смена, но кое-кто из охраны делает обходы по расписанию. Мы подойдём к служебному входу на уровень “Дегустации”. Там стоят самые чувствительные сканеры. Если они тебя не засекут — значит, наш козырь работает.
— А если засекут?
— Тогда план провален ещё до начала. И нам придётся бежать. Быстро.
Она встала, потянулась, и кости хрустнули.
— Собирайся. Нам нужен тест-драйв, прежде чем лезть в самое пекло. И, Леня…
Он поднял на неё взгляд.
— Не пытайся там ничего “почувствовать” или “увидеть”. Ты — пустота. Тень. Иди, сделай дело и уходи. Твоя задача — не спасать. Твоя задача — украсть и исчезнуть. Понял?
Он кивнул. Без пафоса, без показной решимости. Как математик, берущийся за сложное, но решаемое уравнение.
— Понял, — сказал он. — Я — пустота. А пустоте нечего терять.
Уголок рта Веры дрогнул в подобии улыбки.
— Вот и славно. Тогда пошли. Пора проверить, на что способен наш живой призрак.
Рассвет был ещё далеко, но ночь уже стала рыхлой, серой, предрассветной. Они стояли в глухой арке напротив служебного входа в «Эйдос». Не тот парадный портал, куда приходят клиенты, а серая дверь в бетонной стене, отмеченная только скромной табличкой «Поставки. Смена 4».
Дверь охраняли две системы: стандартная камера над козырьком и плоская, чёрная панель с матовой поверхностью слева от косяка — нейросканер.
— Видишь панель? — шепот Веры был едва слышен. Она прижалась к стене, её лицо скрывал капюшон. — Она не читает отпечатки. Она сканирует поле на расстоянии метра. Ищет аномалии в альфа-ритме, микродвижения лицевых мышц, признаки лжи или стресса. Стандартная проверка для низкоуровневого персонала.
— Что мне делать?
— Подойди. Приложи к считывателю пропуск. И ничего не делай. Просто стой. Дыши ровно.
Леонид сделал шаг из арки. Холодный воздух ударил в лицо. Он почувствовал, как внутри что-то щёлкает — не мысль, а инстинкт. Тот самый механизм, что включался в сканере. Щелчок. И внутренний шум, тот постоянный фон чужой жизни, что обычно висел в нём тяжёлым одеялом, — исчез. Не затих. Отключился. Осталась тишина. Абсолютная, мёртвая, как в барокамере.
Он подошёл к двери. Его шаги отдавались в ушах глухо, будто он шёл по вате. Панель сканера была на уровне его груди. Он почувствовал её — не тепло, а лёгкое давление, как от низкочастотного звука.
Он поднёс карту-пропуск к считывателю. Зелёный свет мигнул.
Панель сканера молчала. Ни зелёного, ни красного света. Ни звука. Она просто была. Как будто смотрела сквозь него.
— Иди, — прошептал в наушник голос Веры. — Медленно. Не оборачивайся.
Он толкнул дверь. Она была тяжёлой, на доводчике, но поддалась беззвучно. Он шагнул внутрь, в короткий коридор с белыми стенами и линолеумом на полу. За ним она автоматически закрылась.
В наушниках — тишина. Потом сдавленный выдох.
— Чёрт возьми. Сработало. На их мониторе ты отобразился как «техник Рогов» с зеленым статусом. Ни одной вспышки на сканере. Они тебя не видят.
— Что значит «не видят»?
— Значит, для них ты — пустое место в форме человека. Иди назад. Медленно. Не торопись.
Он развернулся, вышел обратно на улицу. Дверь закрылась. Он отошёл на несколько шагов, и только тогда позволил себе выдохнуть. Тишина внутри дрогнула, по краям полезли первые обрывки — отдалённый гул машин, собственный учащённый пульс.
— Ладно, — сказала Вера, выходя из тени арки. В её глазах горело не облегчение, а азарт исследователя, чья безумная гипотеза только что подтвердилась. — Маскировка работает. Теоретически ты можешь пройти везде, где нет физической проверки документов.
— А что с камерами?
— С камерами я поработаю. Но если ты будешь рядом с кем-то, кого они знают в лицо… — она пожала плечами. — Это риск. Ты должен избегать прямых взглядов. Ты — тень. Мебель. Понимаешь?
Леонид кивнул. Он смотрел на свои руки. Они не дрожали. Но в груди, под слоем возвращающейся тишины, клокотало что-то новое — не страх, а холодное понимание своей инаковости. Он был не человеком, пробравшимся в крепость. Он был вирусом, которого иммунная система крепости не умела распознавать.
— Тогда возвращаемся, — сказала Вера. — У нас меньше суток, чтобы запомнить каждый поворот на схеме. И придумать, что делать, если «Тихий» всё же почувствует тебя не сканером, а чем-то другим.
— А если почувствует?
— Тогда, — она повернулась к нему, и в её глазах не было ни капли утешения, — тебе придётся бежать. Бросить нейрохирурга и бежать. Потому что если «Тихий» тебя засечёт, они поймут, кто ты. И тогда начнется охота не на техника-невидимку, а на «Луч-1». И нас сметут.
Она посмотрела на бледнеющее небо.
— Пойдём. Нам нужно ещё кое-что обсудить. Например, как выносить человека, который три месяца провёл в капсуле и не помнит, как ходить.
Она пошла вперёд, не оглядываясь. Леонид посмотрел на серую дверь, за которой он только что был невидимкой, и последовал за ней. Вопрос вертелся в голове, острый и неудобный:
Он отогнал мысль. Завтра будет не время для вопросов. Завтра будет время действовать. Или умирать.
Секция «резистентных активов» напоминала не морг и не галерею, а хранилище семян в арктическом бункере. Длинный зал с нишами в стенах, в каждой — вертикальная капсула из матового стекла, подсвеченная изнутри мягким, безжизненным светом. Внутри — люди. Не спящие. Замороженные в состоянии искусственного покоя, где не снились даже кошмары. Над каждой нишей плыла голограмма — не имя, а техническое описание.
Леонид шёл за Верой, его шаги поглощала упругая поверхность пола. Внутри царило состояние «Альфа-0» — полной тишины. Внешний мир доносился до него переведённым на язык чистых данных.
Он читал это, не чувствуя ничего, кроме лёгкого давления в височных долях — признак обработки информации. Это была таксономия распавшихся душ, и его разум регистрировал её с бесстрастностью энтомолога, разглядывающего коллекцию заспиртованных насекомых.
— Вот, — голос Веры в наушнике был тише шёпота. Она остановилась у ниши с маркировкой
В капсуле стоял мужчина. Нейрохирург. Лет пятьдесят, лицо с резкими, интеллигентными чертами, которые даже в состоянии искусственного покоя не утратили концентрации. Как будто за стеклом он продолжал оперировать. Голограмма над ним светилась скупыми строками:
Леонид задержал взгляд на последней строке. «Побочные импринты». Для системы воспоминание о ребёнке было технологическим шумом, подлежащим удалению. В его состоянии это вызвало не гнев, а всплеск в лобной коре — маркер когнитивного диссонанса. Данные не сходились с базовыми этическими алгоритмами.
Вера уже работала. Из её портативного устройства выдвинулся тонкий проводник, который она прислонила к панели управления капсулой. На крошечном экране замелькали строки кода.
— Взламываю блок седации. Держи уши востро. Отключение вызовет волну — тело будет пытаться выйти из стазиса. Их сканеры могут интерпретировать это как всплеск.
Леонид кивнул, отводя взгляд от капсулы и сканируя зал. Его восприятие, отточенное «нулевым» состоянием, улавливало малейшие изменения в фоновом поле. Пока — только ровный гул систем жизнеобеспечения да далёкий, приглушённый шепот из основного зала аукциона.
— Три… два… — считала Вера. — …один.