Игорь Коган – Геном Прометея. Круг 1: Иллюзия личности (страница 2)
Леонид остался один, прислонившись к липкой от тысяч прикосновений стене. Вагон опустевал. В его ушах всё ещё стоял звон. Он сглотнул горькую слюну, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля.
Поезд тронулся. Леонид закрыл глаза, пытаясь отдышаться.
В институте он едва держался на ногах, когда увидел её.
Вера Тихонова стояла у окна, листая распечатку — его последнюю статью.
От неё почти ничего не исходило — ни зависти, ни фальши. Только лёгкое напряжение, как у человека, который тоже не выспался.
Она прочитала его черновик. Она знала, что сегодня — бой не на жизнь, а на смерть его идей.
Их взгляды встретились. Она не улыбнулась. Просто кивнула — коротко, по-деловому.
Этого хватило. Он медленно выпрямился, делая новую запись уже в реальный, зашифрованный дневник на своём смартфоне, голосом, полным усталой иронии:
«
Он вышел на улицу, врезаясь в поток прохожих. В кармане вибрировал телефон — уведомление от института:
«Заседание диссертационного совета: 14:00. Тема: «Волновая теория информационных фантомов в нейронных сетях».
Леонид усмехнулся.
ГЛАВА 2: ТРУП/СОЖЖЕНИЕ ЕРЕТИКА
Леонид почувствовал вибрацию смартфона. Входящий звонок. Незнакомый номер. Голос — резкий, без обёрток:
— Светлов? Это из института. Приезжайте. Быстро.
— Что случилось?
— Ваш коллега, Виталий Озеров… найден мёртвым. В лаборатории.
Леонид замер. Озеров. Тот самый, кто вчера, бледный и взволнованный, сунул ему в руку смятый листок со странным символом — пером, заключённым в круг — и прошипел: «
Он пришёл через двадцать минут. Лаборатория была опечатана, но Вера уже была внутри.
Она стояла у стола, глядя на компьютер. На ней — не форма скорой, а строгий костюм консультанта Минздрава.
Она стояла у стола, пытаясь восстановить историю браузера на его компьютере. На экране мелькали фрагменты. Леонид увидел обрывок: »...ктивация. Рекомендация: ней...» — и тут же страница обновилась, показывая «Ошибка 404». Вера резко выдернула флешку из порта.
— Они уже почистили его историю, — сказала она, не оборачиваясь. — Но Озеров был параноиком. Он прислал мне вчера шифр. Я только что расшифровала. — Она обернулась, и в её глазах был не гнев, а холодная ярость. — Там было твоё имя, Леня. И пометка «Эйдос». И символ — перо в круге. Похоже, они наблюдают за тобой.
Она, наконец, обернулась. В её глазах была не жалость, а гнев учёного, чьи коллеги умирают за правду.
— Ты был прав, Леня. Память — это не данные. Это поле боя.
— Тогда не дай им выиграть, — сказал он.
— Я и не собиралась, — ответила она. — Но теперь мы вдвоём.
Он кивнул. В кармане вибрировал телефон: 14:00. Диссертация.
Час спустя, стоя в лифте главного корпуса университета, он чувствовал себя голым. «Огнетушитель» работал, но каждый проходящий мимо человек оставлял на его психике липкий, быстро стирающийся след. Кто-то торопился на пару, кто-то ворчал на начальство, девушка у окна тайком смотрела сообщения от возлюбленного — весь этот мимолётный эмоциональный мусор долетал до него, как пыль.
Он вошёл в зал. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, пах старыми книгами и страхом. Десятки пар глаз уставились на него. И Завалин, и Игнатьев уже сидели за длинным столом президиума. От Завалина исходил ровный, утробный гул самодовольства. От Игнатьева — что-то острое и колючее, словно ёжик из страха и осуждения.
Леонид вышел к трибуне, щёлкнул презентацией. На экране возникла схема — не мозг, а сложная волновая интерференционная картина.
— Уважаемые коллеги, — он начал, и голос прозвучал чужим, — классическая нейробиология ищет память там, где искала бы музыку — в клавишах рояля. Мы вскрываем череп, считаем нейроны, ищем сломанные «струны». Но музыка — это не клавиши. Это волновой паттерн, рождаемый их колебаниями.
Он видел, как Завалин ёрзает, а Игнатьев хмурится. Он продолжал, пытаясь достучаться.
— Болезнь Альцгеймера, с этой точки зрения — не сломанный инструмент. Это затухание музыки. Нарушение процесса воспроизведения паттерна. И лечить её нужно не заменой «струн», а перенастройкой всей системы!
— Поэтично! Очень поэтично! — Завалин вскинул руку, не дожидаясь конца. Его голос звенел фальшивой доброжелательностью. — Но наука, молодой человек, делается из формул, а не из метафор! Где ваш материальный субстрат? Где, в конце концов, хоть одно воспроизводимое доказательство, что ваша «музыка» существует независимо от «рояля»? Вы предлагаете лечить призраков!
Леонид сглотнул. Гул Завалина давил на виски, сливаясь с гулом кондиционера. «Огнетушитель» трещал по швам.
— Доказательства... в эффекте, — попытался парировать он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Если мы лечим не нейроны, а паттерн...
— Эффект? — перебил его Игнатьев, поднимаясь. Его тон был ледяным. — Вы говорите об эффекте? Давайте называть вещи своими именами! Если память — это волна, которую можно «перенастроить», то что мешает не лечить, а стирать? Что мешает вшивать чужие воспоминания? Вы подписываете приговор самой концепции личной идентичности! Ваша теория — это не прорыв, это ящик Пандоры! Это мечта спецслужб и тоталитарных режимов! Вы предлагаете не лекарство, а абсолютное оружие против человеческой психики!
Удар пришёлся точно в цель. Леонид почувствовал, как что-то в нём надрывается. «Огнетушитель» сломался. В уши ворвался рёв. Не метафорический. Реальный рёв десятков чужих эмоций: злорадство, скука, страх, возмущение. Он увидел, как Завалин сдерживает улыбку. Увидел бледное, испуганное лицо Веры в дальнем ряду. Услышал собственное сердце, выскакивающее из груди.
И тогда он это сказал. Не думая. Просто выдохнул, глядя прямо в глаза Завалину, в этот ровный, самодовольный гул:
— Вы требуете доказательств, профессор... А сами излучаете уверенность с амплитудой в три раза ниже порога искренности.
Слова вырвались сами, но его мозг уже фиксировал последствия.
Наступила тишина. Абсолютная. Даже гул кондиционера стих. Завалин побледнел так, будто призрак ударил его по лицу. Леонид понял: он только что публично, на глазах у всех, совершил то, что нельзя было совершать.
Голосование было быстрым и единогласным. «
Он стоял в пустом коридоре, прислонившись к прохладной стене, и не чувствовал ничего. Ни злости, ни стыда. Только странную, стерильную пустоту. Облегчение. Всё кончено. Маска сорвана.
— Поединок с ветряными мельницами истощает, — раздался спокойный, бархатный голос прямо за спиной.
Леонид резко обернулся. Перед ним стоял мужчина в безупречном костюме. Но это было не главное. Главное было — ничто. Как будто он наткнулся на абсолютную, глухую стену. От этого человека не исходило ровным счётом ничего — ни любопытства, ни презрения, ни даже простого человеческого интереса. Было ощущение, будто он смотрит не на живого человека, а на сложный прибор, выдавший сбой.
Ментальная тишина. Не пустота — глухой частотный экран.
Сканирование дало ошибку: «
Это было страшнее любой ненависти.
— Особенно, — продолжил незнакомец, — когда эти мельницы сделаны из костей и догм. Вы копаетесь не в тех могилах, молодой человек. Там, — он кивнул в сторону зала заседаний, — лежит лишь прах истёртых истин.
— А где нужно копать? — хрипло спросил Леонид.
— В тех областях, где наука ещё не стала догмой, а этика — ошейником. Меня зовут Кирилл Алексеевич Волохов. Я возглавляю Институт Когнитивной Стабильности. Ваша теория... не лишена изящества.
Волохов достал из кармана тонкий планшет, провёл по экрану и протянул Леониду.
— Мы живём в удивительное время. Границы того, что мы считаем личностью, начинают размываться. Взгляните.
На экране была новость из светской хроники. Под заголовком «
Под основной статьёй, почти незаметно, мелькала сноска:
«