Игорь Князький – Император Адриан. Эллинофил на троне Рима (страница 54)

Каковы были последствия посольства Канишки к Адриану в 130 году, нам неизвестно. Скорее всего, их не было. Обе державы были далеки друг от друга, их интересы лежали совершенно в разных направлениях, да и ссориться с Парфией Адриану было незачем. Не зря он проявлял великодушие к восточным соседям. Даже к таким сравнительно малозначительным, как Иберия и Албания. А Армении он даже позволил иметь своего царя, в то время как Траян доверил управление этой страной своему легату, что означало полное подчинение Армянского царства Риму.

Демонстрируя замечательное миролюбие и проявляя великодушие к внешним соседям, к властям собственно римских провинций на Востоке, Адриан продемонстрировал в этой поездке столь же замечательную строгость: «Объезжая провинции, он наказывал прокураторов и наместников за их проступки так сурово, что, казалось, сам он подстрекал против них обвинителей»[695].

Жёсткость императорских инспекций для властей провинций усугублялась личными качествами Адриана, который своей работоспособностью был похож на божественного Юлия. «Он одновременно писал, слушал, диктовал и разговаривал с друзьями»[696]. Элий Спартиан, правда, тут же добавляет: «…если этому можно верить»[697]. Но что у биографа сомнений не вызывает, так это глубокая осведомлённость цезаря в финансовых делах государства: «Всю государственную отчётность он знал так, как ни один отец семейства, как бы старателен он ни был, не знает своих домашних расходов»[698]. Действительно, «он отличался необыкновенной памятью»[699].

Сурово проинспектировав малоазийские провинции, Адриан направил свои стопы в Сирию. Там он решил встретить рассвет на вершине горы Казий. Ночью он поднялся туда, чтобы увидеть восход солнца. Но гора эта, пусть она и не вулкан, как сицилийская Этна, обошлась с взошедшим на её вершину римским императором совершенно негостеприимно. Силы природы решительно оказались не на стороне правителя Римской империи. Адриан собирался на рассвете совершить на вершине горы жертвоприношение, но тут пошёл сильнейший ливень, ударила молния и не только сожгла жертву, которую богам хотел принести Адриан, но и убила служителя, ему помогавшего. Неудача жертвоприношения для римлянина – скверное знамение и сильное потрясение.

Следующее владение Империи, куда прибыл Адриан, было как раз тем, которое уже не раз доставляло Риму весьма сильные потрясения. В 67–70 годах римляне вели жесточайшую войну с иудеями. Она так и вошла в историю как Иудейская война. Такое название ей дал её участник Иосиф Флавий. Он – сначала яростный борец против римлян, затем их сторонник, преданный новой династии Флавиев, знаменитый римско-иудейский историк. Иудейская война оказалась чрезвычайно тяжёлой для римлян, стоила немалых потерь. Куда большими оказались потери среди иудеев. Согласно сообщению Иосифа Флавия, «число всех пленённых за время войны доходило до девяноста семи тысяч, а павших во время осады (Иерусалима – И.К.) было миллион сто тысяч»[700]. Отсюда и делает он справедливый вывод: «Размеры гибели людей превысили всё, что можно было ожидать от человеческой и божеской руки»[701]. Есть, правда, мнение, что Иосиф Флавий, как правило, завышал любые цифры[702]. Но иными данными историки не располагают, а сам Иосиф Флавий, понимая огромность этого числа, достаточно подробно и, надо сказать, убедительно поясняет реальность такого количества погибших: «А что город мог вмещать такую массу людей, явствует из переписи при Цестии»[703]. Цестий Галл – наместник Сирии при Нероне в 66–67 годах. Иудея была в его ведении, когда началась война.

Памятны римлянам были и совсем недавние события. Ведь полутора десятилетий не прошло от краха Парфянского похода Траяна. А крах этот во многом объяснялся мощнейшим восстанием иудейской диаспоры, охватившим и Кипр, и Киринаику, и Месопотамию, затронувшим Египет и Сирию. Только собственно Иудея осталась тогда вне мятежей, поскольку не могли иудейские первосвященники поддержать предводителей восстаний – очевидных, с их точки зрения, лжемессий из диаспоры. Лишь титанические усилия Лузия Квиета и Турбона – лучших полководцев Империи – привели к подавлению восстаний. Эти военные действия без преувеличения можно именовать Второй Иудейской войной.

Напряжённой в Иудее обстановка оставалась и в год приезда туда Адриана. Чтобы верно понять суть противостояния Рима и Иудеи, вылившегося в столь ужасные кровопролития, следует вспомнить исторические сложности взаимоотношений иудаизма и античной цивилизации.

Первая встреча иудеев с античной цивилизацией – это эпоха эллинизма. Побывал в Иудее и Иерусалиме сам Александр Македонский. Не встретив со стороны местного населения сопротивления и увидев готовность первосвященников признать в нём сокрушителя власти персов, Александр вёл себя великодушно: «Когда же первосвященник спросил разрешения сохранить им старые свои законы и освобождения на седьмой год от платежа податей, царь охотно согласился на это»[704]. В таком поведении – весь Александр. Покорность недавних персидских подданных его вполне устраивала. А сделать привлекательной свою власть для народов рушившейся под его ударами Персидской державы было необходимым условием грядущей прочности и могущества уже его собственной мировой империи. Потому-то и не были им произведены какие-либо изменения в положении иудейского храмового государства, бывшего частью персидской сатрапии в Сирии. Александру решительно не нужны были новые трудности, а поддержка правящей теократии была полезна, ибо она обеспечивала и покорность народа новому царю. Поэтому Александр всюду поддерживал теократические государства[705]. Лояльные ему, разумеется! Не так уж важно, действительно ли он побывал в Иерусалиме и почтительно отнёсся к первосвященнику. Важны были готовность Иудеи покориться и согласие Александра за эту покорность сохранить их прежние блага. К слову сказать, персы в отличие от ассирийцев и вавилонян обид иудеям не чинили. После завоевания царём Киром Вавилонского царства насильственно ранее царём Навуходоноссором II переселённые на «реки вавилонские» иудеи смогли вернуться на «землю обетованную».

С диадохами, поделившими между собой державу Александра после его смерти, отношения иудеев складывались иным образом. Так утвердившийся в Египте Птолемей Сотер переселил множество иудеев в свои новые владения: «…Птолемей, забрав в плен множество народа из гористой части Иудеи, из окрестностей Иерусалима, из Самарии и с горы Гаризим, повёл их всех в Египет и поселил их здесь. <..> он многих из них разместил по гарнизонам и сделал их равноправными с александрийскими македонянами, причём взял с них клятву, что они будут сохранять эту верность также его потомкам.

Также немалое число и других иудеев добровольно переселилось в Египет, отчасти подбиваемые к тому превосходным качеством тамошней почвы, отчасти же вследствие щедрости Птолемея»[706].

Здесь, как мы видим, хоть и присутствует насильственное переселение, но оно отторжения у иудеев не вызывает. Главное, переселенцы имеют равные права с македонянами. Со временем в эллинистическом мире взаимоотношения иудеев и потомков греко-македонских завоевателей державы Ахеменидов изменятся. И причины этого лежат, прежде всего, в несовместимости иудейских и эллинских, позднее и римских религиозных представлений. В постепенно распространявшихся на Ближнем Востоке эллинской культуре и греческой религии иудеи, искони ориентированные на нравы и веру предков, не могли не увидеть угрозы своей идентичности. Прежде всего, основе иудаизма – строгому единобожию[707]. Яркий пример этого – появление греческого гимнасия в Иерусалиме, да ещё вблизи Храма! Для благочестивых иудеев площадка для физических упражнений выглядела вопиюще непристойной. Ведь эллины занимались таковыми нагишом. Так что гимнасий близ Храма Соломона для иудеев сам по себе был провокацией[708]. Правда, справедливости ради отметим, что устроители гимнасия об этом и подумать не могли. Для них это была норма жизни, тем более что город этот с его храмом входил в государство, где эллинский элемент (македоняне достаточно быстро эллинизировались) был господствующим. А особенности иудаизма, увы, эллины не понимали и, что самое печальное, понимать не желали. Не забудем, что в эллинистическимх гимнасиях почитался культ Геракла. Потому гимнасий в центре Иерусалима по соседству с Храмом Соломона означал наглое вторжение идолопоклонства в Святой город[709]. Ведь почитание Геракла означало и наличие его статуи. Обнажённой. А уж это – прямой вызов важнейшему постулату монотеистического иудаизма: не сотвори себе кумира!

Рано или поздно иудеи должны были связать воедино появление таких вот оскорбляющих их религиозные чувства статуй, гимнасиев, языческих храмов с государственной политикой эллинистических властей. После этого восстание против натиска чуждых языческих ценностей становилось неизбежным. Первым проявлением такого противостояния иудаизма языческому государству стало восстание Маккавеев против владычества Селевкидов в Иудее во II веке до Р.Х.[710]. Здесь, правда, инициатива прямого конфликта принадлежала не иудеям, но самой высшей власти государства Селевкидов или же Сирийского царства. Точнее, самому монарху – царю Антиоху IV Эпифану (Славному), правившему в 175–164 годах до Р.Х.