Игорь Князький – Император Адриан. Эллинофил на троне Рима (страница 44)
Первый дом посвящений Телестерион, как считается, появился в середине XVI века до Р.Х.[551]. Первый большой зал для мистов был построен при Солоне размером 12 х 8 метров. При нём же строилась священная дорога, которая встретилась с такой же дорогой со священными остановками, построенной мегарцами.
После нашествия персов Телестерион перестраивался дважды: при Кимоне, когда большой зал был расширен до 29 х 60 метров; а затем при Перикле, когда он достиг постоянных пропорций 54 х 45 метров. При Перикле же к Телестериону были пристроены два передних двора: внешний и внутренний[552].
Крупнейшим археологом, исследовавшим святилище Элевсина, был греческий учёный Георгиос Милонас. Он, однако, счёл, что раскопки дали скудный материал для понимания содержательности самих мистерий: «Хотя там был перевёрнут каждый камень, священное празднество и его культовый смысл остались неведомыми»[553]. И далее: «С ранней юности я пытаюсь доискаться, что же там некогда происходило. Надежды таяли одна за другой, потому что каменных свидетельств не было. Много ночей я стоял на ступенях Телестериона, купаясь в волшебно-серебряном сиянии луны, и надеялся услышать голос посвящённых, надеялся, что человеческая душа всё же сумеет уловить искорку скрытого от рассудка. Увы! Древность упорно хранит свою тайну; Элевсинские мистерии разгадать невозможно!»[554]
Подобное же мнение, опираясь на письменные свидетельства, вернее сказать, на полное отсутствие таковых, высказал и русский исследователь таинств Элевсина А. И. Зайцев: «Посвящённых было много, в мистериях участвовало по много тысяч человек со всех концов греко-римского мира, и просто поразительно, как прочно хранили они эти секреты, ибо вплоть до распространения христианства ни один человек не решился опубликовать сведения о церемониях мистерий»[555].
Потому-то о главных церемониях, что совершались по ночам в Элевсине, «мы как раз хуже всего осведомлены»[556].
«Подробности» Элевсинских мистерий приводили в изобилии христианские авторы от Климента Александрийского и Тертуллиана до Михаила Пселла. Но все они, словно соревнуясь, приписывают мистериям набор нелепостей и непристойностей и, мало того, находятся в непримиримых противоречиях друг с другом[557]. Доверия поэтому они не заслуживают.
Дитер Лауэнштайн, опираясь на истоки греческой и латинской литургии, используя орфические гимны, представил самую впечатляющую реконструкцию Элевсинских мистерий, всех четырёх её действ-оргий[558]. Но при всём исключительном уважении к титаническому труду великого учёного полагаться стопроцентно на реконструкцию, не подтверждённую первоисточниками, современными таинствам, всё же очень сложно.
Что ж, мы вместе с нашим героем проследовали по Священной дороге из Афин до Элевсина, от Пёстрого портика до самого Телестериона. Он, как и иные мисты, принял не только само посвящение, но и участие в Элевсинских таинствах. Как и все мисты, он сохранил в тайне все подробности мистерий, о каковых непосвящённым знать не следовало. Не будем поэтому пытаться проникнуть в запретное. Восхитимся лишь тем, как достойно почти два тысячелетия мисты блюли клятву молчания. А ведь страсть к разглашению тайны – извечная слабость человеческой натуры.
Посвящение в Элевсинские мистерии и участие в них – это своего рода апогей пребывания Адриана в Греции, его погружения в мир эллинской духовности. Что, впрочем, вовсе не противоречило его римской сущности. В Элевсине Адриан очередной раз скрепил в себе оба своих духовных начала – греческое и римское. Почитание святынь греческой религии, ставшее естественным для римлянина, только укрепляло духовное единство греко-римской основы Империи. Отнюдь не умаляя и не противореча глубоко римской основе державы. В то же время надо помнить, что Адриан стремился включить население провинций в единое имперское культурное пространство под главенством Рима. Филэллинская политика императора, помимо собственно Греции, проявлялась на Востоке, где сохранялось сильнейшее наследие эллинизма. На Западе же никаких проявлений эллинизации не было. Там Империя оставалась сугубо римской и филэллинские пристрастия самого Адриана ничего не меняли[559]. Демонстрируемая Адрианом глубокая религиозность, даже склонность к суеверию, безусловно, служили делу укрепления традиционно языческой основы Империи[560]. В то же время Адриан не мог не знать о существовании в своей державе некой новой религии, ни с одним народом напрямую не связанной, пусть и очевидно вышедшей из Иудеи и корни в иудаизме имеющей.
Глава IX. Адриан и христианство. Толерантный император
Христианство в годы правления Адриана близилось к завершению первого столетия своего существования и сосуществования с Римской державой, на окраине каковой оно появилось и в пределах которой постепенно распространялось. Именно это замечательное обстоятельство и обеспечило христианству поразительное преображение от скромной секты, в крохотной Иудее зародившейся, до подлинно мировой религии, во всей необъятной Римской империи утвердившейся и даже за пороги её шагнувшей. Только в условиях Римской империи эпохи её расцвета могла родиться гениальная мысль, облечённая в постулат Саулом из Тарса, ставшим римским гражданином Павлом, а для христиан святым Апостолом: «Несть [перед Богом] ни эллина, ни скифа, ни иудея». Постулат сей и обеспечил христианству распространение среди всех народов Империи, а позднее и среди соседей, включая варварские народы, державу Римскую порушившие. Именно эта всемирность новой веры не могла не смутить римлян. Ведь этот бог не имел родины. Все известные божества откуда-то приходили: кто-то из Египта, кто-то из Фригии, кто-то из Ирана, а кто-то – из той же Иудеи… Христианский же бог, с точки зрения римлян, как бы не имел корней[561].
Существование новой веры в пределах Империи римские власти заметили далеко не сразу. И первое их впечатление о ней, возможно, даже не было негативным. Не зря ведь знаменитые христианские писатели эпохи Поздней империи настойчиво писали о доброжелательном отношении императора Тиберия к первым христианам[562]. Именно Тиберю, согласно христианскому преданию, Мария Магдалина продемонстрировала чудо пасхального яйца. Калигула, похоже, о христианах вообще не догадывался, а Клавдий изгнал из Рима неких иудеев, коих взволновал какой-то Хрест. Хрест – совсем не обязательно Иисус Христос. При Нероне христиан подвергли жесточайшему преследованию, в ходе которого, по преданию, погибли и святой Павел, и святой Пётр. Но причиной расправы было вовсе не их вероисповедание, а ложное обвинение в поджоге Рима, каковое римским властям подсказали находившиеся тогда в столице Империи иудейские первосвященники.
Домициану (единственному из Флавиев) приписываются какие-то гонения на христиан. Об этом сообщали всё те же Евсевий и Орозий[563]. Но каких-либо прямых доказательств его гонений на христиан и сведений о каких-либо конкретных жертвах не имеется[564].
Только эпоха Траяна правовым образом оформила взаимоотношения Римской империи и христианства и не самым благоприятным для христиан образом. Вот что гласил рескрипт Траяна на запрос наместника Вифинии Плиния Младшего о том, как должно поступать с христианами: «Выискивать их незачем: если на них поступит донос, и они будут изобличены, их следует наказать»[565]. Как наказывать – из запроса Плиния явствует и совершенно очевидно. Легат сообщает цезарю: «Пока что с теми, на кого донесли как на христиан, я действовал так. Я спрашивал их самих, христиане ли они; сознавшихся спрашивал во второй и третий раз, угрожая наказанием; упорствующих отправлял на казнь»[566]. Отсюда ответ Траяна должно понимать буквально так: доказанный христианин подлежит смерти. Безусловно, рескрипт «лучшего принцепса» ставил всех, исповедующих Христа, под вечное подозрение римской власти, под неотвратимое преследование. А с учётом прямой поддержки Траяном опыта Плиния это самым решительным образом означало: доказанный христианин подлежит смертной казни[567].
Адриан унаследовал от Траяна его распоряжение, которое, по сути, узаконило преследование христиан римской властью и обрекало тех, кто открыто перед судом признавал, что исповедует Христа, на смертную казнь. Правда, Траян запретил целенаправленный розыск христиан, почему и родилась легенда, что он якобы издал ещё некие рескрипты, смягчающие его же распоряжение о наказании христиан[568]. Но правда истории такова: «Optimus Princeps» первым обрёк христиан на гонения и казни только за то, что они христиане.
Мы знаем, что распоряжения Траяна вовсе не были для нашего героя чем-то неприкосновенным или же всенепременно подлежащим исполнению. Разумеется, он не мог не знать о переписке Траяна с Плинием Младшим, о христианах в Вифинии, так хорошо ему знакомой и памятной из-за знакомства с Антиноем. Но вот одобрял ли он подход Траяна к положению христиан в Империи и был ли согласен с тем, что до́лжно поступать с ними, буде они «доказаны», подобно тому же Плинию, то есть на казнь отправлять? Это вопрос.
Ответ на него следует искать в особенностях личности нашего героя. Адриан, безусловно, яркий интеллектуал, обладатель живого, открытого, оригинального ума. Он был способен понимать взгляды другого человека, вовсе не обязательно разделяя их и совсем уж не обязательно осуждая их. Как справедливо, думается, писал Эрнест Ренан, Адриан «любил Эпиктета и понимал его, конечно, не считая для себя обязательным следовать его правилам»[569]. Разумеется, отношения его с людьми интеллектуального труда были неоднозначными. Обратимся к его биографу Элию Спартиану: «Несмотря на то, что он очень легко произносил речи и писал стихи и был сведущ во всех искусствах, он всегда насмехался над специалистами во всех искусствах, считая себя учёнее их, презирал их, унижал. С этими самыми специалистами и философами он часто соревновался, со своей стороны выпуская книги и стихотворения»[570]. В то же время «несмотря на свою склонность бранить музыкантов, трагиков, комиков, грамматиков, риторов, ораторов, он всех специалистов удостаивал высоких почестей и делал богатыми, хотя и приводил их в смущение своими вопросами»[571].