Игорь Князький – Император Адриан. Эллинофил на троне Рима (страница 42)

Но тем не менее две трети года дочь проводит с матерью. В это время расцветает природа, плодоносит обрабатываемая людьми земля, собираются богатые урожаи, полны кладовые. Потому рождённый этим мифом о Деметре и Персефоне праздник – Элевсинские мистерии – радостный[517]. Считается, что «в Элевсине столкнулись два ещё догреческих мифа: о похищении богини растительности и о рождении на поле божественного младенца и третий, греческий, индоевропейский – о богинях зерна матери и дочери. Из соединений этих элементов в элевсинском культе выросли хорошо известные Элевсинские мистерии»[518].

Преполагается, что Элевсинские таинства восходят примерно к 1400–м годам до Р.Х., к Микенской эпохе. Археологические раскопки, производившиеся в 20–30 годы XX века в главном храме Элевсина, показали, что так называемый Телестерий, где и совершались мистерии, был выстроен на месте царского дворца Микенской эпохи (XV–XII вв. до Р.Х.)[519].

Как же распределялись времена года пребывания Персефоны под землёй и на земле? Безусловно уход Персефоны под землю – это лето. Худшее время в греческом климате. Своеобразие природы Эллады в том и состоит, что как раз в летние месяцы, когда безжалостный Аполлон осыпает землю своими стрелами – солнечными лучами, вся Греция становится как бы мёртвой, поскольку всё выжжено солнцем. Когда же на зиму Аполлон удаляется на север, к загадочным гипербореям, природа воскресает[520].

В лютое, жаркое летнее время зерно предыдущего урожая сохраняют в подземных хранилищах – это символ пребывания Коры – Персефоны в царстве мёртвых. А вот то, что в большинстве стран Европы воспринималось как осень, время увядания природы, в Элладе было временем её пробуждения. Лишь три времени года знали греки: весну, зиму и лето. Лето – пора наихудшая, зима – наилучшая[521].

Зерно – главный символ Элевсинских митсерий. Чтобы плодоносить, оно должно уйти в землю и умереть. Это античное наследие вошло и в христианское мировоззрение[522]. Ведь сказано в Евангелии от Иоанна: «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода»[523].

Что ждёт человека после смерти – этот вопрос всегда волновал и вечно будет тревожить его воображение. Связанные с жизнью и смертью, с подземных царством мёртвых, возвращением на землю Элевсинские мистерии давали их участникам надежду на лучшую участь за гробом, нежели та, что ждёт людей, в таинства сии не посвящённых[524]. У греков издревле сложились представления и об ужасах, ждущих умерших в царстве мёртвых, и об Элизии, где ушедшие из земной жизни живут вечно счастливо. Вот что отвечает Одиссею на его утешительные слова пребывающий в царстве мёртвых доблестный Ахиллес:

О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся; Лучше б хотел я живой, как подёнщик, работая в поле, Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, Нежели здесь над бездушными царствовать, мёртвый[525].

Но вот какие утешительные слова говорит царю Спарты Менелаю «морской проницательный старец, равный бессмертным Протей, египтянин, изведавший моря все глубины и царя Посейдона державе подвластный»:[526]

Но для тебя, Менелай, приготовили боги иное: Ты не умрёшь и не встретишь судьбы в многоконном Аргосе; Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь Послан богами туда, где живёт Радамант златовласый. (Где пробегают светло беспечальные дни человека, Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает; Где сладкошумно летающий веет Зефир, Океаном С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным), Ибо супруг ты Елены и зять громовержца Зевеса[527].

Конечно же наш герой был прекрасно знаком с тем, что сулит человеку по смерти его былое участие в Элевсинских таинствах. А достигнув уже полувекового рубежа своей жизни, он не мог не задумываться, как, впрочем, и все люди во все времена, что ожидает его, когда иссякнут жизненные силы. Возможно изначально Адриан, памятуя о неосуществившемся замысле Клавдия (41–54 гг.), мог задумать перенести Элевсинские мистерии в Рим. Об этом свидетельствует дошедший до нас диалог Адриана и философа Эпиктета:

«Адриан: В Элевсине есть Священное здание, и здесь в Риме теперь есть такое. Там есть иерофант – и здесь я, император, тоже назначу кого-нибудь. Там есть вестник – я тоже найму вестника. Там есть дадух – и у меня будет дадух. Там есть факелы – здесь тоже. Звуки опять-таки будут одинаковые. Чем же тогда отличается происходящее здесь от происходящего там?

Эпиктет: Безбожник! К чему все это, если дело происходит не в надлежащее время и не в надлежащем месте? Только после надлежащей жертвы, после надлежащих молитв и только, если человек заранее полностью осознаёт, что приближаются священные встречи, притом священные с древнейших времен, – только тогда от таинств есть польза»[528].

Действительно ли Эпиктет убедил Адриана принять посвящение в Элевсинские таинства там, где исторически положено это дело делать, либо сам он – эллинофил ведь! – осознал нелепость переноса их в Вечный город (напомним, Адриан первым так назвал Рим), но посвящён он был как обычный мист – участник мистерий, никак не выделяясь среди прочих участников.

Элевсинским таинствам предшествовало открытое празднество женщин Фесмофории, праздник плодородия и доброго потомства, посвящённый Деметре. Мужчины туда категорически не допускались. Предваряли же начало таинств мужские открытые военные игры, носившие название Элевсиний[529].

Теперь мы вместе с нашим героем и другими мистами пройдём по пути посвящения в Элевсинские мистерии с самого его начала. И здесь нам поможет лучший в мировой исторической науке знаток таинств Элевсина Дитер Лауэнштайн. Он, излагая шествие мистов к Элевсину и совершаемые ими обряды, опирался на бессмертное «Описание Эллады» Павсания. Итак, в путь!

1 сентября все неофиты Великих мистерий, согласно обычаю, начинали воздерживаться от мяса и вина (по греческому календарю – 10 боэдромона). 14 боэдромона, за пять дней до начала шествия процессии мистов в Элевсин, из тамошнего святилища прибывали жрецы и жрицы юного бога Диониса и Иакха с атрибутами культа – специальными корзинами. Иерофант тут же поднимался на Акрополь к Парфенону и сообщал Афине о прибытии нездешнего бога[530].

На следующий день архонт басилевс – верховный жрец Афин принимал обоих главных элевсинских жрецов – иерофанта и дадуха в Пёстром портике.

Пёстрый портик – место примечательное. Он был сооружён в V веке на афинской Агоре и являл собой здание из мрамора и известняка длиной в 36 и шириной в 12 метров. Находился он в самой высокой части Агоры близ дороги к акрополю. Своё название «Стоя Пойкиле» – «Пёстрый портик» – он получил, поскольку являлся картинной галереей. Портик был расписан знаменитым художником V века Полигнотом вместе с Миконом Младшим. Художники использовали восковые краски. Известны сюжеты картин, украшавших стену Пёстрого портика. Это были: бой Тесея с амазонками, разрушение Трои, марафонская битва и сражение афинян со спартанцами. Портик стал особо знаменит на рубеже IV–III вв. до Р.Х., когда под его сводами занимался со своими учениками знаменитый философ Зенон из Кития. По месту рождения этого философского течения – портик, стоя – оно и получило название «стоицизм»[531].

Вернёмся к мистерии. В Пёстром портике иерофант и дадух получали разрешение через вестника пригласить весь народ Афин на таинство в Элевсин. Те, кто желал быть приглашённым на действо, обязан был соответствовать трём обязательным условиям:

1) Его руки не должны были быть запятнаны кровью;

2) Он должен был владеть внятной греческой речью;

3) Он должен был быть известен праведной жизнью, то есть, никогда не представать перед судом по каким-либо обвинениям.

Помимо этих трёх существовало ещё одно особое условие: неофит в предшествовавшем году, не менее девятнадцати месяцев назад, обязан был участвовать в Малых мистериях.

Римляне допускались к участию в Элевсинских мистериях. Это могли быть и мужчины, и женщины старше девятнадцати лет. Они должны были свободно владеть греческим языком, быть формально усыновлены каким-либо аттическим семейством, а также уплатить высокий денежный взнос[532].

Адриан этим условиям соответствовал полностью. «Божественной эллинской речью» он владел образцово, ещё во время пребывания в Афинах при Траяне он был должным образом усыновлён и получил право даже стать архонтом-эпонимом столицы Аттики. Что до денежного взноса-то это был для него вообще не вопрос.

Для нас здесь наиболее необычным представляется убеждение Адриана в отсутствии на его руках крови. Разумеется, речь никогда не шла о крови, пролитой на войне за отечество. Такое кровопролитие во все времена и везде почиталось, почитается и будет почитаться как праведное. Но вот гибель четырёх ближайших соратников Траяна, тех самых «четырёх консуляров»… Получается, что Адриан либо не считал себя повинным в их гибели – виноват-де Аттиан, да и сам сенат сие одобрил, а император вообще пребывал в далёкой Дакии, в густых лесах Карпатских гор, ничего не ведая о делах, в Италии и в самом Риме творящихся… Либо, что, возможно, ближе к истине, он искренне полагал любимцев Траяна своими ненавистниками, в силу чего на заговор против нового, ими нежеланного цезаря, вполне способными. Казнь действительных заговорщиков не может быть поставлена императору в укор. С этой точки зрения крови на руках Адриана нет, и он с полным основанием может стать мистом на предстоящих Элевсинских таинствах.