La Belle Dame sans Merci!..
Кряхтит и ёрзает таксист,
Окурком тычется в золу,
И на лету – последний лист
Для нас мигает на углу.
Ниневия
К небу уходят растения,
Мимо ветвей наугад
Рыба плывёт нототения,
Очи-тарелки горят.
В ней – осенённые шпилями
Улицы, полные льда.
В ней черепичными килями
Кверху – кемарят суда.
В ней дорогие покойники
Бритвенной пены свежей
И берегут подоконники
Клинопись меж этажей.
В ней – поцелуев недодано
И недодарена брошь.
В ней уживается мода на
Брюки-бананы и клёш.
Так уплывает Ниневия —
Город с неверной душой,
И остаюся на древе я,
Выплюнут рыбой большой.
«Я полюбил весёлого суккуба…»
Я полюбил весёлого суккуба,
И между нами дружба началась.
Что мне Гекуба, что ему Гекуба?
Гекубе – время, а потехе – час.
В одной из комнат брошенной квартиры,
Где шпиль вокзала целился в окно,
Нам подавали яблоки сатиры
И бассариды – красное вино.
Но в день, когда под талой стекловатой
По всей Москве дороги развезло,
Когда Гекуба, сделавшись Гекатой,
Искала в нас ответчиков за зло,
В поту, в бегах, в чужом автомобиле
Мне молвил демон нежным голоском:
«Как жмут сапожки! Милый мой, не ты ли
Мне раздвоил копытца языком?»
Офелия
Офелия в могильщики ушла.
Не женское занятие, не спорю.
Топиться проще: в пруд – и все дела,
И смерть быстра, как сплетня в Эльсиноре.
А тут – лопата каторжно тяжка
И тошно от усталости и боли,
Но постепенно свыкнется рука,
Ороговеют рваные мозоли.
И можно будет челюсти разжать
И напевать под звук пастушьей дудки:
«Все сорок тысяч – будете лежать
Вот тут, рядком – до ангельской побудки!»
И, череп очищая от комков
Бесплодной и прилипчивой морены,
Промолвить: «Гамлет? Вот ты стал каков!
Не то чтоб бедный – так… обыкновенный».
Другим – любовь до гробовой доски,
На праздники – бессмысленные цацки,
А ей – четыре слова: «Мужики —
Козлы и пидоры». Как это есть по-датски?
«Тебя оставляла бессонница…»
