Игорь Герман – Театральная баллада (страница 21)

– Да, врач. Окончил наш медицинский.

– Во как… Внуки-то у меня есть?

– Двое, – ответил Колосов. – Парни. Одиннадцать и четырнадцать лет.

– Одиннадцать… Это столько, сколько тебе было, когда мы с твоей матерью расстались.

– Я всё хорошо помню, – немного резко сказал Колосов. – Очень хорошо помню.

– Со своей-то живёшь?

Алексей Иванович промолчал. Тюжин внимательно посмотрел на него:

– Плохо.

– Да чего уж хорошего?.. Повторяю твою судьбу.

– Не надо повторять мою судьбу, – сказал Тюжин. – Живи своей.

– А ты как?

– Да вот так, как видишь. Шестьдесят семь уже натикало.

– Мне сорок два.

– Давно уже взрослый мужчина. А я – старик.

– Ну, ещё не совсем…

– Старик, старик, – усмехнулся Тюжин. – Механизм выработал положенный срок. Скоро с отчётом отправлюсь.

– Эх…

– Осуждаешь?

– Я сам давно отец: кое-что переоцениваю и понимаю … Нет, не осуждаю. У матери характер был, конечно, не сахар. Тебе было трудно с ней.

Тюжин задумался.

– Да, – сказал он, – трудно. Я не мог больше, Алёша. Даже ради тебя не мог. Потом встретил другую женщину и понял, что это последний шанс: или сейчас, или никогда. Надо было решаться. И я ушёл.

– Мама тебе так и не простила. – Колосов печально улыбнулся. – Говорят, что перед смертью прощают всё. А она – нет.

– Ну, что же… Жаль.

– Может быть, мама была и неправа. Она всю жизнь оставалась слишком категоричной.

– Вы жили вместе? – спросил Тюжин.

– Нет, – не сразу ответил Колосов. – Вернее, сначала вместе: мама в одной комнате, я с женой и ребёнком в другой. Тяжело жили, плохо. Мама была непримирима, ей всё не нравилось. Наташа много уступала… Наташа – это жена,… но это не помогало. У мамы генеральский характер, с ним не справишься и на него не угодишь. Да ты и сам знаешь… К старости стала совсем… Прожила одна, человека себе так и не нашла. Стала выпивать. И после первой рюмки… как кто-то вселялся в неё. Не хотела никого видеть, конфликтовала со всеми, кто был рядом. Не терпела никаких возражений ни от кого. Мы с Натальей после рождения второго сына снимали себе квартиру, жили отдельно. Я приходил к маме, но долго не мог с ней находиться. Мне кажется, она никого не любила.

– Не говори так, – сказал Тюжин. – Она любила тебя.

– Может быть, когда я был маленьким… Мама даже с внуками не находила общего языка. Они её постоянно раздражали, она кричала на них. И всё равно они тянулись к ней… Да-а… – прибавил он, помолчав, – если бы ты тогда не ушёл от нас, неизвестно, чем бы закончилась такая ваша жизнь с мамой.

– Я бы долго не протянул, сынок, – сказал Тюжин. – Меня бы надолго не хватило. По крайней мере, до сегодняшнего дня я бы точно не дожил.

– Хм… – усмехнулся Алексей Иванович, – слышала бы мама эти мои слова.

В палату вошла медсестра Таня. Вероятно, Колосова она рассчитывала увидеть здесь меньше всего, потому что очень этому удивилась.

– А я вас ищу, – неуверенно сказала она доктору.

Колосов поднялся.

– Танечка, больному нужно сделать пробу на переносимость гентамицина. Я сейчас распишу назначения.

– Больной, пройдите в процедурную. И на столике, в ящичке, в двадцать второй ячейке витамины. Вам нужно взять их. Двадцать вторая ячейка теперь ваша. Запомните её.

– Запомню. Спасибо.

Медсестра вышла.

– Ну что, сынок?.. – Тюжин поднялся.

– Давай я тебя сначала послушаю. Снимай свою рубашку…

Алексей Иванович очень внимательно прослушал каждый участок груди и спины этого самого необыкновенного за всю свою практику пациента…

* * *

В конце рабочего дня Колосов ещё раз заглянул к отцу. Спросив, не нуждается ли тот в чём и получив отрицательный ответ, он ушёл домой. До дома было довольно далеко, около часа хода пешком. Обычно он ездил на транспорте, но сегодня решил изменить своей многолетней привычке. Впрочем, если быть точным, то изменял он ей уже второй раз. Полгода назад Алексей Иванович также возвращался домой пешком в пустую квартиру в день, когда Наталья с сыновьями ушла от него. Он сознательно оттягивал тот момент, когда в одиночестве ступит на руины своей когда-то благополучной семейной жизни. Колосов тогда шёл и всю дорогу думал. А через несколько дней в его квартире поселилась Алёна.

Сегодня судьба удивила его по-другому.

Об отце он вспоминал очень редко, тот стал для него почти чужим человеком. Оскорблённая, брошенная мать сделала всё, чтобы оборвать последние нити, которые духовно могли ещё связывать сына и отца, пусть даже живущих отдельно. Чтобы окончательно вычеркнуть его из своей памяти и памяти ребёнка, она убедила сына сменить ненавистную фамилию Тюжины на свою девичью – Колосовы.

Отец с матерью жил скверно, Алексей Иванович очень хорошо помнил их ссоры и конфликты, иногда ежедневные, часто беспричинные и всегда бессмысленные. Когда в детстве они приходили по праздникам в гости к родственникам отца, то поначалу весёлое застолье непременно переходило в какой-нибудь ожесточённый спор и, играя со своими троюродными братьями в соседней комнате, мальчик Алёша ясно различал в этом споре самую громкую, ведущую скрипку – голос матери. «У тебя тяжёлый характер», – говорили ей родственники. «У вас, значит, лёгкий?», – неизменно отвечала мать. Отца она не уважала; ко всему, что бы он ни делал, относилась с долей пренебрежения, считала его слабым и никчёмным человеком.

Колосов припомнил один момент из своего детства, оказавший тогда на его неокрепшую душу очень сильное впечатление…

Пока Алёше не исполнилось девять лет, с ними жила бабушка, папина мама. Тогда они ещё жили в большом частном доме; это уже потом, позже, поменяли его на квартиру здесь, в этом районе города. Мама с бабушкой почему-то постоянно ссорились, хотя у бабушки был спокойный и покладистый характер. Она очень любила своего внука Алёшу, и он платил ей тем же. Бабушка готовила, мыла, убирала, стирала, но, несмотря на это, их отношения с невесткой становились всё хуже и хуже. Отец поначалу пытался сглаживать конфликты между женой и матерью, но его попытки не имели успеха, и он, в конце концов, оставил эту безнадёжную затею.

У бабушки в один прекрасный момент терпение закончилось. Более не желая служить причиной раздора в семье сына, она попросилась жить к своей одинокой сестре, у которой тоже был свой дом. Сестра жила в соседнем городишке, не имела детей, рано потеряла мужа и больше не выходила замуж. Ей было тяжело одной, и она с радостью приняла сестру к себе.

Бабушка уехала, и Алёша очень скучал без неё. Он не понимал, зачем это случилось, тем более что отношения между отцом и матерью после её отъезда нисколько не улучшились.

Следующим летом, когда Алёше исполнилось десять лет, отец отвёз его погостить к бабушке. Обе пожилые женщины баловали мальчика, вкусно кормили, и бабушка на свою пенсию накупила внуку к школе разных вещей: спортивный костюмчик, брюки, рубашки, маечки с рисунками впереди. Алёша очень радовался обновкам и, когда вернулся домой, первым делом показал их маме.

Мать внимательно посмотрела, но ничего не сказала. Это было вечером.

Утром Алёша, спавший на веранде, превращавшейся летом в детскую комнату, услышал во дворе, за окном странное потрескивание, разбудившее его. Он надел тапочки и вышел на крыльцо. То, что он увидел, испугало его. На бетоне двора полыхал костёр. Облитые керосином горели бабушкины подарки – спортивный костюм, маечки, брюки и рубашки. Оранжевые языки пламени быстро проедали в них чёрные дыры, они обугливались на глазах и превращались в уродливый пепел. Рядом стояла мать. Она отставила подальше от огня канистру с керосином и наблюдала, как догорают детские вещи. Алёша не помнил, когда и откуда появился отец. Он только услышал его крик. Это был яростный крик человека, которого Алёша всегда знал только мягким и добродушным.

Отец нервно подошёл к матери. Он казался очень растерянным.

– Ты что сделала?..

Мать не взглянула на него и спокойно ответила:

– Мне не нужны её подачки.

«Мне не нужны её подачки», – эти слова маленький Алёша запомнил на всю жизнь. И сейчас, давно уже став Алексеем Ивановичем, задумчиво шагая по шумным улицам, он вновь услышал их так явственно, как будто они были произнесены только вчера, а не много-много лет назад: «Мне не нужны её подачки…»

Конечно же, припомнив всё это, Колосов не мог не закончить свои детские воспоминания безобразной, страшной сценой, последовавшей сразу же после этих слов матери. Отец сжал кулак и ударил её по лицу. Мать истерично вскрикнула, и из её носа потекла тоненькая красная струйка. Алёша хотел закричать от ужаса, но не мог, он хотел броситься и убежать куда-нибудь, но его ноги словно приросли к деревянному, крашеному полу крыльца. И он широко раскрытыми испуганными глазами продолжал смотреть, не отрываясь, как отец неумело бьёт кулаками кричащую мать по лицу, по голове, по плечам…

После этого родители выдержали друг друга немногим более года и разошлись. Вернее, отец ушёл к другой женщине.

Как ни плохо они жили, мать посчитала этот поступок предательством по отношению к ней и сыну. Предательством, не прощаемым и не имеющим срока давности. Всю силу своего характера она вложила теперь в воспитание сына, убеждая его, что он не должен вырасти таким, как его отец. Быть похожим на своего отца – стало самым действенным и обидным упрёком, который мать бросала сыну в осуждение того или иного его поступка. И, разумеется, такое воспитание дало соответствующие результаты: даже имя отца вызывало в подрастающем сыне стойкую неприязнь, граничащую с ненавистью. Отец караулил Алёшу у школы, пытался заговорить с ним, помириться, но тот не слушал его, не отвечал на вопросы, торопливо уходил или убегал. Когда отец прекратил эти попытки, он спокойно вздохнул.