Игорь Герман – Театральная баллада (страница 18)

Медсестра Таня растерялась. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но, видимо, не нашла нужных слов. Лицо Колосова из бледного стало багровым, глаза сверкали, губы кривились и дрожали.

– Занимайтесь лучше своим делом! – Он не заметил сам, как перешёл на крик. – Прекратите раз и навсегда следить за мной! Я не обязан ни в чём перед вами отчитываться! Понятно?!

– Алексей Иванович…

– Я не знаю этого больного! Я уже сказал вам это и не намерен повторять двадцать раз, как попугай!

– Простите меня, ради бога… – на глазах медсестры заблестели слёзы.

– Просто мне всё это уже надоело! – продолжал кричать Колосов. – Одна меня отчитывает каждое утро, как школьника, придираясь ко всякой мелочи; вторая подозревает в каких-то тайнах, и каждой я должен что-то объяснять, как-то оправдываться!.. Я ничего никому не должен! Слышите меня? Ничего и никому!!

Широким, истеричным шагом он направился в ординаторскую, провожаемый удивлёнными взглядами больных, выглянувших на шум из своих палат, и совершенно опешившей медсестры Тани, так и оставшейся стоять с открытым ртом.

Он не помнил, как дошёл до ординаторской – в висках стучало, лёгким не хватало воздуха, всё тело было охвачено нервным возбуждением. Он резко распахнул дверь. Марина Николаевна Плесина, второй пульмонолог отделения, едва успела отпрянуть в сторону. Алла Викторовна, стоявшая спиной и что-то искавшая в шкафчике, обернулась.

– Что с вами? – спросила она удивлённо.

– Со мной?.. – Колосов дышал как загнанный зверь. – Со мной ничего.

– А почему вы так взволнованы?

– Э-э… Здравствуйте, Марина Николаевна…

– Мы уже виделись, – ответила Плесина.

– Да?.. А я не помню.

– Что-нибудь случилось, Алексей Иванович? – спросила завотделением тоном, с которого она обычно в последнее время начинала читать ему морали.

– Случилось? – переспросил Колосов. – Что могло случиться?.. Ничего не случилось.

– В таком случае, – голос Аллы Викторовны стал накаляться, – на кого вы сейчас там кричали?

– Кричал?.. Я ни на кого не кричал. Я просто разговаривал.

– Если бы вы просто разговаривали, мы с Мариной Николаевной ничего бы здесь не слышали. Но вы, простите, вопили, как на площади.

– Вам тоже показалось, что я вопил? – обратился Колосов к Плесиной.

– Да. Вы разговаривали на повышенных тонах. Так не говорят с женщиной, Алексей Иванович. Это недостойно мужчины.

Колосов нервно забарабанил пальцами по спинке стула.

– Спасибо за науку. Я учту.

– А что вы ёрничаете? – холодно спросила Алла Викторовна.

– Я ёрничаю?.. Я не ёрничаю.

– Вам сделали совершенно справедливое замечание, будьте любезны выслушать его и принять к сведению.

– К сведению я приму, я это уже, кажется, сказал.

– И здесь дело касается не только женщины, – безжалостно продолжала заведующая отделением. – Я не уверена, что профессиональная этика врача, человека образованного и интеллигентного, позволяет ему на рабочем месте орать, как пьяному мужику в какой-нибудь забегаловке.

Колосов с преувеличенной готовностью закивал головой.

– Абсолютно с вами согласен… Марина Николаевна, вы меня ничему не хотите поучить? А то давайте, я послушаю.

Плесина молча села к столу, кашлянула в кулак и пододвинула к себе толстую бумажную стопку. Тогда Колосов вновь повернулся к Алле Викторовне.

– Ну-с, – сказал он с вызовом, – я вас внимательно слушаю дальше.

– Я вам всё сказала.

– Как?.. Это – всё? И больше ничего?.. Вы меня разочаровали, Алла Викторовна. Судя по тем минам, которые вы строите, как только я утром захожу сюда, я рассчитывал на гораздо большее.

– Я вас попросила бы выбирать выражения.

– А я и так их выбираю. Если бы я их не выбирал… О-о!..Вы не представляете, сколько я знаю разных замечательных слов из нашего могучего русского языка!..

– Ничего. Я тоже кое-что помню не из школьной программы.

– Ну что же, я вас слушаю.

– А вот я вас, представьте, слушать не желаю.

– Нет уж, доставьте удовольствие, Алла Викторовна. Выскажите мне, наконец, всё, что накопилось в вашей душеньке. А то мне, знаете, уже надоело, что на меня в этом кабинете смотрят как на китайского шпиона. Уж лучше всё начистоту.

Заведующая отделением поправила очки, хотя в этом не было никакой надобности.

– Вы уверены, что хотите это выслушать?

– Более чем.

– Ну, что же… – Алла Викторовна посмотрела Колосову прямо в глаза. – Вы сами этого хотели.

– Секундочку… – Он обернулся к Плесиной. – Марина Николаевна, мы не потревожим вас, если немножко с Аллой Викторовной здесь побеседуем? А то, знаете, в коридоре неудобно, вдруг у кого-то из больных окажется такой же хороший слух, как и у вас…

Плесина снова кашлянула в кулак и ещё глубже погрузилась в чтение.

– Так, так, Алла Викторовна, я весь ваш. Если что в выражениях не стесняйтесь, Марина Николаевна всё равно ничего не слышит.

– Я и не стесняюсь, – спокойно сказала заведующая отделением.

– Представьте, я в этом нисколечко и не сомневаюсь.

– Какая вас муха укусила, доктор Колосов? – сменила тон Алла Викторовна. – Вы были всегда спокойным, уравновешенным работником… я не понимаю причины вашей истерики.

– Вы много чего не понимаете, – парировал Алексей Иванович.

– Да уж. По отношению к вам это абсолютно верно.

Колосов нервно усмехнулся.

– Осуждать человека очень легко, – сказал он. – Понять намного труднее… У каждого из нас бывает в жизни такое время, когда мы встаём перед выбором и переживаем полосу проблем, которую за нас пережить не сможет никто… Никто! Зачем осложнять человеку жизнь своими упрёками, зачем мучить его своим плохо скрываемым отношением, когда у нас у каждого своя куча неурядиц, и дай бы бог разгрести её. Я прошу вас оставить меня в покое и иметь в виду, что я просто ваш подчинённый, повторяю – подчинённый, а не подсудимый, и вы мне не судья.

Подчёркнутое выражения хладнокровия и спокойствия исчезло с лица Аллы Викторовны. Она покраснела.

– Если уж на то пошло, – тихо, но твёрдо сказала она, – если уж говорить прямо и начистоту, Алексей Иванович, то я должна вам заметить, что вы стали хуже выглядеть.

– В каком смысле? – не понял Колосов.

– Во всех смыслах, дорогой Алексей Иванович, во всех. Когда вы жили с Наташей, вы были такой опрятный, аккуратный и ухоженный, на вас было приятно посмотреть. Но после того, как вы бросили её, вы опустились сами. Да, да, опустились. Посмотрите на себя. Вы даже не соизволили побриться сегодня утром – это неуважение и к больным, и к нам, вашим коллегам. Как бы вы к нам не относились, мы всё-таки женщины. Мне неприятно это говорить, но раз вы сами начали этот разговор… у вас, простите, несвежая рубашка. У меня очень тонкое обоняние и любую неопрятность в одежде я сразу чувствую. При Наташе вы себе никогда не позволяли ничего подобного. А после того, как вы сошлись с этой… Она за вами совершенно не следит. Ей всё равно, как вы ходите на работу – бритый или небритый, что подумают о вас коллеги, больные. Сама она одевается очень чистенько, подрубит халатик, затянется в талии и ходит, виляя своей… извините.

Колосов опустил глаза.

– Это не ваше дело, – хмуро сказал он.

– Нет, Алексей Иванович, это как раз моё дело. Наташа, моя племянница, очень достойная, порядочная женщина и, оскорбив её, вы тем самым нанесли оскорбление и мне. Так что хотите вы или не хотите, ваша жизнь, к сожалению, касается и меня тоже.

– Да. Именно, к сожалению.

– Пусть так. Но я должна вам сказать ещё кое-что.

– Лучше не надо.

– Нет, надо. И я скажу. Потому что, вероятно, вы один этого не знаете… У вашей Алёны до вас, Алексей Иванович, перебывала целая дивизия мужчин.