Игорь Гатин – Лихие 90-е (страница 19)

На стрелку он всё-таки поехал. Нет, не по причине детских воспоминаний и не потому, что был чересчур смел или уверен в себе, просто что-то неотчётливое, но важное внутри, то, что принято называть сутью человека, подсказывало: так будет правильно.

Без трёх минут два Ромка стоял на ступеньках «России» и сильно нервничал. Погода оказалась под стать – ветрено, холодно. Редкие туристы группками жмутся под защиту пряничных фасадов ГУМа, и вытертые камни древней площади безразлично отражают нависшее оловянное небо. Минутная стрелка часов на Спасской башне лениво передвинулась на цифру двенадцать, и он развернулся ко входу в гостиницу, ожидая увидеть сколько угодно человек в чёрных брюках и белых рубашках. Никого! Обычно оживлённый центральный вход в «Россию» был пуст. «Ничего, сейчас появятся», – шептал он про себя, боясь дать место призрачной надежде, чтобы не раскиснуть. Стеклянные двери оставались неподвижны, Ромка считал секунды. Опоздание на стрелку даже на минуту являлось крупным косяком и давало противоположной стороне большое преимущество. А не явиться вовсе – означало поражение. Вот одна дверь пришла в движение, и он усилием воли заставил себя не отвести глаза и принять то, что увидит. Вышли два японца, увешанные фотоаппаратами с пушечными объективами, и миниатюрная кривоногая японка в блестящем жёлтом плаще с зонтиком. Ромка быстро обернулся на часы, стрелка подло замерла на двенадцати. «Ну же, ну!» Он готовился к любому исходу, кроме такого, и потому внутренне замельтешил, что, конечно, было последним делом. Снова быстрый взгляд на вход – никого, на часы – стрелка на двенадцати как приклеенная. Ромка заставил себя собраться и принялся смотреть на реку, где ветер гнал по воде барашки. Когда он снова посмотрел на часы, было уже пять минут третьего. Лестница оставалась пустынной…

Через день он случайно прочитал в «Известиях», в разделе криминальной хроники, короткую заметку, что позавчера в гостинице «Россия» в результате спецоперации было задержано полтора десятка представителей чеченской преступной группировки, изъято большое количество огнестрельного оружия и самодельное взрывное устройство. В состоянии лёгкой прострации Ромка прыгнул в машину и доехал до ближайшего храма Живоначальной Троицы на Воробьёвых Горах, где впервые в жизни помолился. А поскольку ни одной молитвы он не знал, то слова придумывал сам, но шептал их от души, не замечая, как горячий воск от свечки течёт по пальцам.

Во время телефонного разговора с Олегом вечером того же дня он отметил, что шеф не очень удивился столь сногсшибательному известию и не проявил особой радости, на которую Ромка рассчитывал. Более того, голос шефа был напряжён, он слегка пожурил его за ненужный героизм и сказал, что расслабляться рано и в офисе ни ему, ни сотрудникам появляться пока не стоит. С переговорного пункта Ромка вышел слегка обескураженный и задумчивый, в его голове начал складываться какой-то пазл. С одной стороны, было досадно, что от него уплыли лавры единоличного победителя проблемы, и тревожно, что она всё ещё не исчерпана, с другой стороны, пришло понимание, что шеф не так прост, как казался, и не малодушно убежал и спрятался от разборок, оставив его один на один с ними. В конце концов, Ромка плюнул на неслучившиеся заслуги и преисполнился пиетета по отношению к мудрому и хитрому шефу. Сам он пока ещё недотягивал до подобных шахматных партий. Или это действительно была не его война?

Проблема не разрешилась сама собой. Невидимые глазу шестерёнки гладко или со скрипом проворачивались внутри единого информационного пространства, и силовые энергетические потоки выносили на поверхность обстоятельства и возможные пути решения.

Уже наутро секретарь Татьяна разбудила Ромку и скомандовала:

– Быстро одевайся – и к телефону! Олег звонит…

«Ничё себе! Из Австралии, оказывается, можно прямо на московский номер позвонить!» – думал Ромка, судорожно натягивая джинсы и заправляя в тесные штаны мужской сервиз. Татьяна снова лишь крякнула и отвернулась, поскольку спал Ромка в чём мать родила, да и вообще обходился без трусов по жизни, зимой и летом нося джинсы на голое тело. Таня была замужем за аспирантом из Гаваны – смуглым улыбчивым парнем, не изменяла, но и глазеть спокойно на обнажённого мужика недурной наружности ей, как большой любительнице телесности, было невмоготу.

– Привет, шеф! Сколько у вас времени сейчас?

– Слушай, некогда болтать. Давай быстро к Наташке в комнату, забери всё, что найдёшь там на антресоли, и пока пусть у тебя полежит. А её отвези до Юго-Западной, там Серёга будет ждать, он её домой в Белоруссию отвезёт. Пусть ничего не собирает и вещи не берёт, только деньги и документы. Через пятнадцать минут вы должны уже там быть. Понятно?

– Да, шеф! Всё сделаю…

Ромка сорвался с места как гончая. Наташка на стук открыла не сразу, она была заспанная и в домашнем халатике.

– Наташ, одна минута на сборы. Ты едешь домой в Белоруссию. С собой только деньги и документы.

Нужно отдать девчонке должное, она не задала ни одного вопроса, только посторонилась, когда Ромка решительно шагнул в комнату. На антресоли он обнаружил спортивную сумку, довольно тяжёлую.

– Через минуту я за тобой зайду. Будь, пожалуйста, готова.

Она молча кивнула.

Сумка оказалась набита пачками долларов в банковской упаковке. Считать времени не было, и он просто закинул её на антресоль в своей комнате. Через семнадцать минут они были на Юго-Западной. Заспанный Серёга ворчал, что не успел позавтракать. Ромка протянул ему несколько тысячных купюр:

– На заправку и поесть в дороге.

Широкая физиономия водилы расплылась в довольной улыбке:

– Будет сделано, шеф!

– Наташ, у тебя денег достаточно или дать ещё?

– Спасибо, Ром, достаточно.

Она выглядела невозмутимой, и Ромка впервые подумал, что Олег, пожалуй, не ошибся с выбором. Ко всему прочему она была симпатичной и совершенно точно могла нарожать кучу здоровых ребятишек.

Вернувшись домой, он пересчитал деньги. Это оказалось несложно, потому что сотенные купюры находились в пачках по сто штук, которые, в свою очередь, затянуты в пластик по десять пачек. Такие пластиковые кирпичи по сто тысяч долларов в каждом. Всего семь полных кирпичей и один надорванный, в нём не хватало двух пачек. Семьсот восемьдесят тысяч долларов. На эти деньги можно было купить посёлок городского типа где-нибудь на Рязанщине.

Ромка сидел на незастеленной кровати и смотрел на деньги в сумке, которая стояла у его ног. Для него, бывшего старшины батареи, иметь незастеленную кровать в комнате уже являлось нарушением внутренних правил, а сидеть на простыне в уличных штанах – и подавно. Но он этого просто не замечал, созерцание такой оглушительной суммы целиком захватило его воображение. Вот он достал одну пачку и, зажав между средним и безымянным пальцами левой руки, правой принялся ловко пересчитывать деньги. Этому способу его когда-то давно, ещё до армии, научил азербайджанец Фаик с Черёмушкинского рынка. Ромка с семнадцати лет имел дело с серьёзными суммами, считать приходилось много, иногда требовалось делать это быстро, в нервозной обстановке и часто не выпуская денег из рук. Уже тогда он мог безошибочно определить подлинность долларов даже с закрытыми глазами – подушечки пальцев привычно чувствовали рифление купюр, плотность и фактуру бумаги, которая скорее напоминала ткань. Сейчас не требовалось и этого – запах! Этот запах типографской краски Федеральной резервной системы США на новеньких, ломких, будто накрахмаленных купюрах с портретом Франклина невозможно ни спутать ни с каким другим, ни подделать. Он считал машинально, в состоянии лёгкой прострации, когда думать не хотелось и не требовалось. Тем не менее – девяносто восемь, девяносто девять, сто – всё сошлось, пачки были совершенно новые, нетронутые – он первый касался этих денег руками. Номера на банкнотах шли по порядку, серо-зеленоватый текст был напечатан на правильном четырёхугольнике купюры чуть криво – поля справа-слева, а также сверху-снизу были не равны между собой и не параллельны обрезу. Это тоже служило верным признаком подлинности – янки не заморачиваются с филигранной точностью при производстве своих денег, им некогда, станки печатают и печатают, перегреваясь, нужно спешить, пока глупый окружающий мир безропотно и даже с восторгом меняет свои истинные богатства на эти красивые, но бесполезные бумажки.

Всё встало на свои места. Он понял, откуда у Олега такой капитал. Как понял и то, что может спокойно забрать эти деньги. И ему ничего за это не будет – краденое легко украсть снова и без последствий. Но ещё раньше он понял, что никогда этого не сделает. Без всяких красивых слов и высокопарных объяснений – просто не сможет и всё. Физически не сможет. Тот непонятный момент, когда психика выходит в материальный мир и становится рефлексом. Собственно, об этом он не думал, просто ряд неотчётливых образов промелькнул в голове за долю секунды, а вот что он действительно испытывал, так это гордость за оказанное шефом доверие и решимость это доверие оправдать.

Прошло две недели. Олег по-прежнему торчал в Австралии, Наташа оставалась в Белоруссии, Ромка жил с деньгами на антресоли. Сначала он старался лишний раз не покидать комнату, но постепенно опасения притупились и жизнь вернулась в привычное русло. Он ел, спал, тренировался, водил девчонок, приторговывал валютой, крутя исключительно собственные сбережения. Курсовая разница между Москвой и Питером колебалась, и они с Сашкой пытались ловить эти колебания, гоняя доллары туда-сюда. Дела шли неплохо, пока их не кинул собственный сотрудник – муж Сашкиной дочери от первого брака, которого они взяли на работу. Работа заключалась в том, чтобы возить деньги в отдельном купе СВ «Красной стрелы» между столицами. После очередной поездки парень заявил, что его ограбили – забрали все бывшие при нём десять тысяч долларов. Зачем он открыл дверь, несмотря на жёсткое требование инструкции, было непонятно. И вообще вопросов имелось больше, чем ответов. На самом деле Ромке было очевидно, что худой, нагловатый и пустой по жизни, как барабан, парень врёт, и он предлагал Сашке поговорить с его зятем на понятном для всех пустышек языке, что он хорошо умел делать. Но Сашка и слышать об этом не хотел: «Сонечка беременна, нельзя её беспокоить. Я беру весь попандос на себя…» Об этом уже не хотел слышать Ромка: «Ладно, хрен с ним, пусть живёт. Попандос пополам».