Игорь Гатин – Лихие 90-е (страница 18)

– Олег, это не про благородство. Просто я не собираюсь всю жизнь бегать, я ничего не гарантировал и не виноват, что она не выдала деньги. Они сами там были и сами общались. Причём тут мы? Если бабки чистые, они могут послезавтра приехать и всё забрать. Какие проблемы? Тогда и стрелки не будет. А если бабки палёные, то мы под это вообще не подписывались!

На другом конце провода повисла тишина – то ли шеф думал, то ли связь оборвалась. Наконец он заговорил:

– Слушай, всё не так просто… Дядя Саша тот ещё тёрщик, он так закрутит базар, что не вырулишь, к любому слову докопается. Я тебя очень прошу, не ходи! Подожди хотя бы, когда я вернусь. Я организую приличную команду из банка, чтобы мы могли на равных разговаривать.

– Ладно, не переживай, я что-нибудь придумаю. Сейчас связь прервётся, деньги заканчиваются… – Ромка положил трубку, не давая Олегу возможности ответить. Он не хотел ставить шефа в неловкое положение.

Через два дня в 13:59 он стоял на ступеньках центрального входа гостиницы «Россия» спиной к храму Василия Блаженного и Лобному месту за ним. Нельзя сказать, что он был абсолютно спокоен, но и чрезмерного волнения не испытывал, скорее возбуждение с долей любопытства – на стрелках такого уровня ему присутствовать ещё не приходилось. Тем более в одиночку.

Ярко светило солнце, так что приходилось щуриться. Красная площадь гомонила за спиной на всевозможных языках: западные туристы хлынули в столицу недавнего противника, обнаружив не зловещий Мордор, а бедность и гостеприимство, граничащее с поклонением, – за сто долларов крепко сбитый фермер из Техаса с обветренным лицом или краснощёкий бюргер из Мюнхена могли получить здесь столько разнообразных удовольствий, что только крякали, оглядываясь на дородных жён, задающих гиду глупые вопросы; шустрые итальянцы, как всегда первыми раскусившие новые возможности, приезжали шумными мужскими ватагами.

Ровно в 14:00 из отеля вышли семь или восемь молодых чеченцев, Ромка не считал. Стройные, гибкие, подвижные как ртуть, они как один были одеты в чёрные отутюженные брюки со стрелками и белоснежные рубашки, что выгодно отличало их от тяжёлых и громоздких славянских бандитов, обычно облачённых в спортивные костюмы или кожаные куртки, смотря по сезону. Впрочем, крепкие шеи, теснившие распахнутые воротники, подсказывали, что и силы жилистым кавказцам не занимать. Ромка невольно любовался оппонентами, сам не заметив, что улыбается. Однако ответной улыбки не дождался, чеченцы были собранны и серьёзны. Ни дяди Саши, ни Ширвани среди них не было.

– Ты почему один? – спросил незнакомый парень.

– Олег в Австралии. Вы деньги забрали?

Казалось, собеседник озадачен, хоть и старается этого не показывать. Он явно не ожидал видеть здесь Ромку в единственном числе и не очень понимал, что с ним делать. Видимо, указаний по такой ситуации не было. Не отвечая на вопрос, он выбрал привычный путь наезда:

– Вы что, шутки с нами шутить собрались?

– Какие шутки? Мы договорились с Ширвани встретиться, вот я пришёл. – В его ответе не было ни агрессии, ни страха. Лишь простодушие дурачка. Искреннее простодушие. Любую фальшь или страх чеченец почувствовал бы мгновенно. А так ситуация складывалась нештатная, нужно было принимать решение на месте, а к этому дисциплинированные, привыкшие строго подчиняться старшим молодые чеченцы оказались не готовы.

– Короче, послезавтра здесь в это же время. Если Олега не будет, ты ответишь за всё. А его мы найдём хоть в Австралии, хоть в Антарктиде. – Крылья носа хищно раздувались, он требовательно смотрел на Ромку, и тот вынужден был кивнуть.

Чеченцы дружно развернулись и стали подниматься по ступенькам. Они уже не казались ему симпатичными, он наконец испытал страх, шестым чувством поняв, что только что избежал серьёзной опасности. Но послезавтра ситуация вряд ли разрешится столь же мирно, точно, благополучного исхода не получится. Он всё-таки вляпался в дерьмо…

Власть никак не контролировала ситуацию в стране. Ельцин то и дело уходил в запои. В прессе над ним не издевался только ленивый. Всю экономическую политику он отдал на откуп молодым технократам западной ориентации – Гайдару, Чубайсу, Бурбулису, Шумейко, Шохину и другим, которые проводили в жизнь, может, и необходимые, но очень резкие и чересчур болезненные реформы. А главное, делали это с присущими молодости бескомпромиссностью и цинизмом. Правительство отпустило и цены, и курс рубля в свободное плавание, не предусмотрев никаких поблажек для незащищённых слоёв населения. Государство самоустранилось от выполнения социальных функций, пенсии и зарплаты бюджетников, включая военных и милицию, были значительно ниже прожиточного минимума. Среднее и старшее поколения оказались просто выброшены на обочину жизни, старики в чистеньких старомодных костюмах рылись в мусорных баках. Молодёжь со свойственным ей оптимизмом не унывала, девочки романтизировали заграничное слово «путана» – «ночная бабочка, ну кто же виноват…», мальчиков привлекал образ благородного гангстера из «Крёстного отца» в исполнении Аль Пачино. На деле, конечно, это оказывались обычные проститутки и бандиты, но кто же виноват? Паралич власти, слом старой идеологии, отсутствие новой, отчаяние и безысходность, понятия вместо закона…

И Ромкино мировоззрение в очередной раз выкинуло кульбит – если в целомудренное советское время он шёл наперекор официальным – беззубым, травоядным – установкам про мир во всём мире, равенство и дружбу, занимаясь нелегальным бизнесом, рискуя и не раздумывая применяя силу и проламывая любую ситуацию, то теперь, когда это стало нормой и даже модно, у него внутри словно щёлкнул тумблер – подобная модель поведения перестала его привлекать. Интуитивно он начал поиски иного пути, просто-напросто брезгуя уподобляться наглым тупым быкам. Из речи незаметно уходили нецензурная лексика и уличный жаргон – в конце концов, аспирант МГУ, чьё сочинение в школьные годы оказалось в призовой тройке всесоюзного конкурса, имел в своём активе и совсем иной вокабуляр. Изменилась и манера одеваться, стиль стал более строгим и даже местами с интеллигентскими замашками. Он и сам стал сдержаннее и спокойнее.

Все эти метаморфозы оказались весьма своевременными и как нельзя кстати. Становилось обыденностью выяснение отношений на улице и особенно на дороге просто из-за резкого слова или манёвра. Нередко с применением оружия, которого вдруг появилось очень много. Сам Ромка, зная собственную вспыльчивость, оружие никогда не носил, хоть и имел, а друзьям объяснял: «Лучше самому получить по башке, чем кого-нибудь мочкануть сгоряча…» И в качестве директора у Олега он с ходу отметал предложения, связанные с криминальными схемами, коих поступало немало, если не сказать большинство. И вот всё-таки вляпался. Теперь уже было очевидно, что чеченские деньги левые.

Будет неправдой сказать, что он не предполагал этого раньше, но уж очень завораживал размер комиссионных. Соблазн сразу пройти в дамки заглушал доводы рассудка и внутренний голос. Опять же криминал криминалу рознь – украсть у другого человека или в магазине являлось для него неприемлемым на внутреннем уровне, сыграть в рулетку с государством – другое дело, здесь совесть не была настроена столь же бескомпромиссно, скорее преобладал страх наказания. Но власть была слабой, сама её легитимность вызывала вопросы, а вероятность откупиться с такими деньгами стремилась к плюс бесконечности. Да и государство существовало преимущественно на бумаге – границ не было, законы действовали вперемешку новые и старые, ещё советские. При этом новые законы были сырыми, старые – неактуальными. Например, граждане, осуждённые по восемьдесят восьмой статье (валютные операции), продолжали сидеть, хотя обменники имелись на каждом углу и цены в магазинах часто указывались в валюте. В таких условиях с почти миллионом долларов в кармане можно было и самому писать законы. Но вот не получилось. Другие люди приняли решение за него. Кто-то мужественно, кто-то трусливо, но отдуваться придётся ему.

Силовое противостояние он даже не рассматривал: в ту пору чеченцы были наиболее боеспособной группировкой в Москве и слова Олега, что он организует силовую поддержку из банка, являлись лишь словами. Самым правильным было просто не явиться на стрелку, в конце концов, это не его война, им практически ничего о нём не известно, вряд ли его даже будут искать, поскольку взять с него всё равно нечего, в отличие от Олега, которого нет в стране и не будет, по всей видимости, ещё долго. Он перечислял все плюсы такого решения, не находя ни одного минуса, но… Перед ним встало одутловатое лицо старого сидельца дяди Миши по прозвищу Ми-Ми, соседа по деревянному бараку в Пензе, где Ромка вырос. Жёсткие как наждачка буравили его из-под кустистых бровей, и не было в них ни души, ни сострадания: «Запомни, пацан, бзднёшь один раз, всю жизнь нюхать будешь…» Тогда он не понимал, зачем старый вор говорит это ему – десятилетнему пацану, но вспоминал каждый раз, когда хотел пропустить тренировку по боксу, где из-за непонятной тренерской прихоти стоял в паре со здоровенным Хрущём, много тяжелее себя, и, конечно, огребал по первое число. Вспомнил и сейчас.