Игорь Гарин – Проклятые поэты (страница 75)

Интимная мысль художника господствует над моделью, как творец над творением, ибо, «чтобы выбирать, нужно обладать». Обладание – это мир в нас. Или он есть – и тогда есть искусство, или его нет – и тогда нет ничего, внешний мир не спасает… Фантастическое неотделимо от реального, «фантастическая реальность жизни» есть ее глубина.

Важнейшая отличительная черта «Цветов Зла» – виртуозность поэтических средств, тщательная работа над словом, богатейшая ритмика, изысканная рифма.

Барбье д’Орвильи:

По языку и манере Бодлер, который в начале своего сборника приветствует как учителя Теофиля Готье, принадлежит к той школе, полагающей, что все потеряно, даже честь, при первой же слабой рифме.

А. Белый:

Бодлер с мучительной трудностью подбирал редкие рифмы, что влияло, по мнению Cassagn’a, на обилие контрастов, неожиданных сопоставлений в поэзии Бодлера; так, Бодлер употребляет слова, где несколько слогов полностью рифмуются друг с другом, пользуется звуковым богатством слова… и даже рифмует слова, оканчивающиеся разными согласными, что вовсе запрещалось многими теоретиками. Быть может, теория богатых рифм, вызвавшая в Бодлере умение сопоставлять несопоставимое, явилась лишь средством запечатлеть в форме его теорию соответствий.

…Из 167 стихотворений Бодлера 112 написаны александрийским стихом; такое предпочтение, оказываемое Бодлером александрийскому стиху, опять-таки понятно, если принять во внимание величавость и строгость бодлеровской музы (здесь опять встречает нас строгое соответствие содержания с рифмой).

…Любимый ритмический ход Бодлера есть комбинация анджабемента с триметром или с капризной игрою цезур; все эти черты уже отличают бодлеровский стих от классиков; двойственность стиля видит в нем и Теофиль Готье; с другой стороны, заявление Стефана Малларме о том, что молодые поэты пытаются создать лишь бóльшую гибкость стиха в пределах основных правил классической метрики, тесно сближает Бодлера с последующей эпохой французского символизма. К числу особенностей бодлеровской ритмики относится обилие многосложных слов, которые, по мнению Cassagn’a и Брауншвейга, способствуют замедлению темпа.

Но более всего параллелистический характер бодлеровского символизма воплощен в форме соответствия между содержанием образа и его словесной инструментовкой; во французской поэзии нет равного Бодлеру инструменталиста; поразительно обилие (и как бы чрезмерность) аллитераций и ассонансов в поэзии Бодлера.

Бодлер сознательно искал аллитераций, вероятно, под влиянием Сент-Бёва и еще более под влиянием своего великого учителя и таинственного двойника, Эдгара По. Есть неизменное соответствие между звуком и смыслом; присутствие звуковой гармонии в значительной мере ослабляет доминирующую роль рифмы; придавая гибкость и своеобразность стиху французских классиков, играя цезурой, насыщая стих ассонансом и аллитерацией, Бодлер является отдаленным предтечей свободного стиха, который Г. Кан обосновывает именно на игре аллитераций и ассонансов.

Кроме того, Бодлер обильно пользуется рефренами, повторениями слов, параллелизмами.

Сложность структуры сочетается всюду у него с простотой, верность традициям классиков с новаторством. Странный и двойственный стиль Бодлера является живым воплощением странной и двойственной его жизни; а эта жизнь есть воплощенное учение о соответствиях; символ Бодлера есть соответствие и только соответствие образа переживания; в основе этого соответствия – неумолимая двойственность в осознании себя и мира.

Более чем о ком-либо можно сказать, что форма лирики Бодлера есть сам Бодлер. И потому-то невозможен перевод Бодлера, или он возможен еще в самом далеком будущем.

Тщательно работая над стилем, формой, содержанием, поэт не терпел редакционного вмешательства в свои тексты. Сохранилось гневное письмо Бодлера к директору «Национального обозрения», Жерве Шарпантье, спровоцированное «правкой»:

…Я прочел два отрывка из моих произведений, напечатанные в вашем журнале. Я увидел там недопустимые изменения, внесенные после того, как я подписал корректуру к печати. Вот причина, месье, в силу которой я избегаю печататься в журналах и обозрениях. Я говорил вам: изымите все произведение, если в этом произведении вам не нравится запятая, но не вычеркивайте запятой: она имеет свой смысл.

Я отдал всю свою жизнь на то, чтобы овладеть искусством сочетания фраз. И я утверждаю, не боясь показаться смешным, что все, подписанное мною к печати, доведено до абсолютной законченности.

В центре философской лирики Бодлера – человек, творческая личность, природная ширь и многообразие человеческого существования. Символ и «зеркало» человека – море, «горькая бездна». Человек – «брат моря», неукротимой стихии, разгула страстей, вечной борьбы. «Человек, как и море, – „вечный борец“, ибо никто не в силах „измерить бездны“ в его душе, как не в силах „сосчитать все морские богатства“».

Морем, как свободной стихией, проникнута и подавляющая часть любовной лирики поэта (циклы Жанны Дюваль и Мари Добрен), мощной волной вливается море и в рассуждения об искусстве, особенно когда речь идет о музыке, ибо она – «морской прибой», уносящий человека в лазурь БЕССМЕРТИЯ и, одновременно, ввергающий его в штормовую бездну ОТЧАЯНИЯ. И идеал поэта в искусстве связан с величием страстей (тоже морская тема); Бодлер влюблен в крупные формы, ему противно «рукоделие» художника Гаварни, мастера модных виньеток, его шокирует «мелководье» томления чахоточно-романтических дам и кавалеров. Если уж страсти, то такие, какие под стать титанам из «Вечной ночи» Микеланджело, если уж кровь, то пусть проливает ее леди Макбет, ибо идеал поэта «красного цвета». Пусть, наконец и в итоге, – над человеком посмеются «могильные черви», эти «житейские философы» и «дети гнили». Главное – он жил, человек жил на гребне взрывной морской волны, жил, боролся и страдал, а значит, СОЗИДАЛ.

Судя по всему, море постоянно присутствует в памяти Бодлера, но не только как бушующая стихия, но как экспрессивный символ жизни, как фон для раздумий о человеческом существовании и смерти («Плаванье»). Странствия в дальние края – это поиск цели жизни, оборачивающийся постижением ее тщеты, но и… надеждой – вопреки всему – «новое обресть!»

Но чтобы не забыть итога наших странствий: От пальмовой лозы до ледяного мха — Везде – везде – везде – на всем земном               пространстве Мы видели все ту ж комедию греха: Ее, рабу одра, с ребячливостью самки Встающую пятой на лбы, Его, раба рабы: что в хижине, что в замке Наследственном: всегда – везде – раба рабы! Мучителя в цветах и мученика в ранах, Обжорство на крови и пляску на костях, Безропотностью толп разнузданных тиранов, — Владык, несущих страх, рабов, метущих прах. С десяток или два – единственных религий, Всех сплошь ведущих в рай – и сплошь               вводящих в грех! Подвижничество, так носящее вериги, Как сибаритство – шелк и сладострастье – мех. Болтливый род людской, двухдневными делами Кичащийся. Борец, осиленный в борьбе, Бросающий Творцу сквозь преисподни пламя: – Мой равный! Мой Господь! Проклятие тебе! — И несколько умов, любовников Безумья, Решивших сократить докучной жизни день И в опия моря нырнувших без раздумья, — Вот Матери-Земли извечный бюллетень!

Город, большой цивилизованный город, его архитектура и пейзажи, его жизнь, его уродство и красота, чудовищные контрасты нищеты и богатства, великих творений человечества и его преступлений и пороков – вот то, что зачаровало душу Бодлера, воспитало его талант, определило его своеобразие и вместе с ним вошло в мировую литературу и искусство.

В отличие от романтиков, Бодлер – поэт города, урбанист, наследник Франсуа Вийона, как и великий поэт-бродяга по прозвищу Корбюэй, не страшащийся правды жизни, ее жестокости, страсти, натурализма:

Мой дорогой Денуайе, вы просите у меня стихов о природе, не так ли? О лесах, о больших дубах, о зелени и насекомых и – без сомнения – о солнце? Но вы прекрасно знаете, что я не способен умиляться растениями и что моя душа сопротивляется этой новой религии… Мне даже всегда казалось, что в расцветающей, омолодившейся природе есть что-то бесстыдное, угнетающее. Не имея возможности удовлетворить вашу просьбу в строгих рамках намеченной программы, я посылаю вам два стихотворения, в которых до некоторой степени суммированы те раздумья, те образы, которые осаждают меня в сумеречные часы («Утренние сумерки» и «Вечерние сумерки»). В глубине лесов, затерянный под сводами, напоминающими своды церквей и соборов, я размышляю о наших удивительных городах, и в волшебных мелодиях, катящихся по вершинам деревьев, я слышу рыдания и жалобы всего человечества.

И. Карабутенко:

К этому письму, которое может расцениваться как программное заявление, были приложены два стихотворения, вошедшие впоследствии в «Цветы Зла», и две миниатюры в прозе: «Вечерние сумерки» и «Одиночество». Впервые Бодлер заговорил об обязанности художника отображать современность еще в своей первой искусствоведческой статье «Салон 1845 года». Там содержались строки, не привычные для глаз читателя: «Художником, настоящим художником будет тот, кто сумеет раскрыть в современной жизни ее эпическую сторону…» Одна из глав следующей статьи – «Салон 1846 года» – носит многозначительное название: «О героизме современной жизни». Здесь Бодлер снова доказывает, что современная эпоха не меньше, чем предыдущие, богата возвышенными и эпическими мотивами, стоит лишь осмотреться: «Парижская жизнь полна великолепными поэтическими сюжетами. Чудесами пропитано все, они окружают нас, как воздух, но мы их не замечаем». Мысли о долге художника перед современностью лежат в основе статей «Салон 1859 года» и «Художник современной жизни». Во второе издание «Цветов Зла» Бодлер ввел новый раздел – «Парижские картины». Но, пожалуй, в полную силу тема города прозвучала в «Стихотворениях в прозе».