Последние годы Верлен влачил жалкое, нищенское существование. Шокированные его образом жизни друзья покинули его – к невыносимому характеру присовокупились «прелести» дна. Его мучил артрит, грабили жалкие, падшие подруги. Он сделал еще одну попытку всплыть вверх, согласившись на чтение лекций в Голландии. Но читать лекции он не умел, и публика собиралась не столько слушать, сколько глазеть на причудливого «старика». По возвращении в Париж Евгения Кранц немедленно обчистила его карманы.
Вечером, 7 января 1896 года, Поль Верлен потерял сознание и, пролежав на каменном полу холодной мансарды, скончался от воспаления легких.
Он скончался в ночь с 7 на 8 января 1896 года, всеми покинутый и одинокий. Его последним занятием было золотить кисточкой свой жалкий скарб. В свою последнюю новогоднюю ночь он нацарапал больной рукой стихотворение – «Смерть»…
Смерть, я любил тебя, я долго тебя звал
И все искал тебя по тягостным дорогам.
В награду тяготам, на краткий мой привал,
Победоносная, приди и стань залогом!
Незадолго до смерти английский почитатель Верлена попросил продать ручку на память о великом поэте и заплатил за нее 20 франков. Евгения Кранц немедленно помчалась в магазин и купила еще двадцать таких ручек, чтобы продать их как «последние»…
Похороны Верлена стали «громкими», как и его жизнь. Прощальные речи произносили Малларме, Баррес, Мореас, Коппе, Мендес, Кан, все выступавшие пытались отдать долг великому другу и осмыслить значение его творчества.
Вот ты и обрел покой. И нечего уже волочить: ни злосчастную негнущуюся ногу, ни жизнь – странную, настрадавшуюся, заплутавшую в грезах. Нищий старик, бродяга, наделенный божественным даром! Вот и отпустила тебя горькая земная жизнь, отмеченная роковой печатью Сатурна.
Преемником павшего «короля поэтов» стал Малларме.
В Люксембургском саду в Париже есть аллея, которая украшена памятниками выдающимся поэтам Франции. Скульптор Родо Недерхаузерн выполнил памятник Верлену в мраморе: лысая голова поэта возвышается над тремя фигурами – мальчика, юной женщины и женщины-матери. Они символизируют три воплощения души Верлена: детское, чувственное и религиозное.
Верлен
Ребенок слишком большой и взрослеющий трудно,
и полный угроз и загадок,
Бродяга с размашистым шагом, Рембо, что пускается
в путь, порождая везде беспорядок,
Покуда свой ад не отыщет – такой совершенный,
какой еще может земля даровать,
С палящим солнцем в лицо и с извечным приказом
молчать.
Вот он появился впервые среди литераторов этих
ужасных, в кафе, где царила беспечность,
Пришел, ничего не имея сказать, не считая того, что им
найдена Вечность,
Ничего не имея сказать, не считая того, что мир наш —
не тот.
Лишь один человек – среди смеха, и дыма, и кружек,
и этих моноклей, и спутанных грязных
бород, —
Лишь один взглянул на ребенка и понял, ктó перед ним,
Он взглянул на Рембо – и все кончено было отныне:
растаял, как дым,
Современный Парнас, и с ним вместе лавочка эта,
Где, как валики для музыкальных шкатулок,
изготовляют сонеты.
Все разбито, все стало ничем – ни любимой жены,
ни прежних объятий,
Только б вслед за ребенком этим идти… Что сказал он
в угаре мечты и проклятий?
Наполовину понятно, чтó он говорит, но достаточно
и половины.
Вдаль глаза его синие смотрят и если беду навлекают,
то в этом они неповинны.
Слабый Верлен! Оставайся отныне один, ибо дальше
не мог ты идти.
Уезжает Рембо, не увидишь его никогда, и в углу
твоем можно найти
Только то, что осталось теперь от тебя – нечто
полубезумное, правопорядку грозящее даже.
И бельгийцы, собрав это нечто, в тюрьме его держат,
под стражей.
Он один. Он лишился всех прав и душой погрузился
во мрак.
От жены получил он решенье суда: расторгается брак.
Спета Добрая Песня, разрушено скромное счастье его.
На расстоянии метра от глаз, кроме голой стены, —
ничего.
Мир, откуда он изгнан, – снаружи. А здесь только тело
Поля Верлена,
Только рана и жажда чего-то, что не ведает боли
и тлена.
Так малó оконце вверху, что и свет в нем душу томит.
Неподвижно весь день он сидит и на стену глядит.
Место, где он теперь заключен, от опасностей служит 
