Игорь Гагин – Мне приснилось детство (страница 3)

Бабушка надолго уходила в Косьмодемьянскую церковь, мы с сестрой были предоставлены сами себе. Спали вместе на одной большой бабушкиной кровати. Она стояла в левом углу и отгораживалась занавеской, в полутора метрах перед ней – большущая печка. Было занятно сигать с неё на кровать. Главное, за железную спинку не зацепиться ногами, поэтому надо было посильнее оттолкнуться и прыгнуть, перелетая через это ажурное препятсвие.

Иногда с Лидой устраивали представление. Она лежала на кровати, изображая зрителя, а я ходил по краю печки, показывая какого-нибудь сказочного героя, например – голого короля. Чтобы не быть голым, обвертывался марлей. Всё, конечно, просвечивало, но голый – это ведь понарошку. Лида голую королеву изображать отказывалась наотрез, сколько не просил.

В правом углу горницы – несколько рядов икон с синей лампадой перед ними. И днём, и ночью в ней мерцал огонёк, слабо освещая потемневшие лики святых. Я никогда, в каких бы домах не был, такого количества икон не видел. Особенно подолгу любил смотреть на мученическое лицо Иисуса с терновым венком на голове. Всё остальное было также интересно, но эта – особенно завораживала. Расспрашивал бабушку об Иисусе Христе, она охотно рассказывала, не единожды брала меня в церковь. Я сидел на лавочке, слушал, как поёт хор, глазел, задрав голову, на расписанные библейскими сюжетами своды, изучал росписи, и думал о том, как все увиденное мною не соответствует тому, о чём учили в школе.

Здесь была своя правда, а я совсем недавно стал пионером. Из-за всего этого в мозгах большой «раздрай», потому что пионер, который всем детям пример, будущий комсомолец, а комсомолец – это один из многочисленных членов коммунистического союза молодежи. На пионерском значке, выполненном в виде звездочки, с пылающим над ним костром в виде трёх язычков, профиль Ленина. Комсомольский значок представлял собой развернутый красный флаг, а на нём тот же профиль с надписью внизу «ВЛКСМ». Ленин учил, что никакого Бога нет, а церковь обманывает наивных людей, отрывая их от реальной жизни и созидательного труда во благо Советской Родины. Здесь ещё предстояло во многом разобраться.

Вспомнилось, как однажды (а это было, когда мы жили в комнате коммунальной квартиры в военном городке под Загорском) бабуля приехала в очередные гости. В первую очередь, она ехала в Троице-Сергиеву Лавру, оттуда на святые источники, которые, по стечению обстоятельств, были недалеко от нашего гарнизона, ну, а потом, как бы по пути, заезжала к нам. И вот она сидит в кресле, что-то рисует, потом протягивает мне размалёванный портрет Ленина и спрашивает, хитро прищурив глаза:

– Вот! Тебя за это сильно будут ругать?

Я от возмущения даже дар речи потерял, а только брызгал междометиями, пыжась, что-то дельное сказать, типа: «Бабушка, да разве так можно – это же Ленин»!!! Тогда я, естественно, не мог знать, что моей бабуле пролетарского вождя совсем не за что было любить. Она часто вспоминала, что когда была девчонкой, видела барина, проезжавшего мимо на бричке, который ребятишек конфетами одаривал. Рассказывала про то, как плохо было после революции, и как её замуж выдавали за моего деда, только чтобы не раскулачили. А ведь всё равно прадеда раскулачили, потому что крыша на его доме была не из соломы, а из черепицы. Значит, «кулак»! Только какой он «кулак», если всё благосостояние вместе с сыновьями своими руками создавал.

Тогда всего этого я не знал, и знать не мог. В бабушкины рассказы особо не верил. В моём восприятии, причём очень долго, помещики были исключительно «мироедами», а после революции началась новая, счастливая жизнь. Так нас учили.

Иногда, по вечерам, когда бабуля отсутствовала по церковным делам, я как привязанный, мотался за Лидой. Ей, скрепя сердце, приходилось брать меня с собой. Она дружила с соседским мальчиком Толькой Князевым. Толька был старше Лиды на год и, по всей видимости, между ними было нечто большее, чем пожечь костры с молодежью где-нибудь в лугах, посидеть на завалинке, ещё лучше на чьей-нибудь терраске, иди, просто побродить на «задах».3 Толик являлся обладателем вожделения всех пацанов его возраста – мотоциклом «Иж». Изредка они с сестрой уезжали кататься, а я сидел на крыльце и ждал, чутко вслушиваясь в переливы мотоциклетных моторов. Один раз взяли с собой. По всей видимости, я скроил такую кислую мину, что Лида сжалилась. Сначала они посадили меня между собой, но я чуть не задохнулся между Толиковой спиной и Лидкиной грудью. Конкретно прижала, так как приходилось держаться за Толика, а он иногда слишком резко набирал скорость, так что хваталась покрепче, чтобы не свалиться. Пришлось пересадить меня назад. Я уцепился за Лидкину талию, она – за Толикову, и мы носились по проселочным дорогам, оглашая тишину позднего вечера ревом мотора. Это было просто восхитительно!

Проезжая деревню Раменки, вдруг заглохли. Неподалеку орала молодежь, доносились матюги и пьяные выкрики. Мы слезли с сиденья, и Толик начал лихорадочно дергать педаль стартера, подкручивая одновременно ручку газа. Мотоцикл заводиться не желал, а только чихал, как простуженный старик. Голоса из темноты доносились всё ближе. Даже я своим десятилетним рассудком прекрасно понимал, что может произойти, если не успеем уехать до подхода местных.

– Гля, тёлка! – раздалось совсем рядом.

– Точно, ёмаё, тёлка! – В голосе кого-то невидимого неподдельная радость.

В этот момент мотоцикл затарахтел. Толик лихо вскочил в седло, Лида за ним, я так к ней прижался, будто влип, и мы, виляя задом, рванули в разрезаемую светом фары темноту.

– Стоять, бля! – донеслось сзади с улюлюканьем и матерщиной. «Удрали!» – промелькнула веселая мысль.

Подъехали к дому. Толик заглушил двигатель, и стало удивительно тихо, даже в ушах зазвенело. С трудом слез с сиденья, разминая затекшие ноги. Не мудрено, ведь сидеть пришлось на самом краешке, как не свалился по пути, ума не приложу.

– Толь, – спрашиваю, – а где они в темноте корову увидели?

– Какую корову? – не въехал Князь (так его Лида называла за глаза).

– Ну, когда мы там остановились, кто-то крикнул «гля, тёлка!»

Лида сконфуженно отвернулась.

– Это им с пьяных глаз, видно, померещилось что-то! – хохотнул Толян. – Ну, до завтра! – он махнул Лиде и покатил мотоцикл к своему, вырисовывающемуся из темноты, дому.

– А вы меня еще возьмете? – спросил я сестру, когда мы поднимались на родное крыльцо.

– Посмотрим на твоё поведение. Ой! – вдруг вскрикнула она.

На нашей скамейке, растянувшейся вдоль дальней стенки крыльца, кто-то сидел.

– Не боись, свои! – послышался знакомый голос. Обладательницей его оказалась Валентина, средняя дяди Володина дочка, родная племянница нашей бабули. У Владимира Сергеевича три дочери: старшая – Нина, моя крестная, была замужем и жила в Летово; младшая – Оленька – наша закадычная подружка. С этой задорной семилетней девочкой мы часто играли вместе. Валентина – весёлая, бойкая на язык девушка лет 19-ти, сидела на нашем крылечке с молодым человеком и застенчиво улыбалась.

– Гуляете? – почему-то спросила она, хотя и так было понятно, что мы гуляем.

– Да, – подтвердила Лида. Я проскочил в сени. Лида с ними поговорила и очень скоро прошла в горницу. Я ещё минуты три – четыре подглядывал в дырочку, пытаясь понять, что это они там делают на нашем крыльце, будто не могли на своем посидеть. У дяди Володи целая терраска, сиди, хоть обсидись! Скоро это занятие наскучило, и я тоже ушел спать.

Дни проходили насыщенно. Утро из-за мух начиналось довольно рано. Ни свет, ни заря эти назойливые насекомые просыпались и начинали с жужжанием носиться по горнице. Это ещё полбеды. Беда заключалась в том, что они были сильно кусачие. Залезаешь под одеяло с головой – жарко. Высовываешь голову, тут же начинают приставать и пребольно жалить. Покой можно было найти в «темнушке». «Темнушкой» называлось отгороженное от сеней небольшое помещение, которое, по сути своей, представляло большую кладовку. Если не включать свет, то темень непроглядная, хоть ночью, хоть днем. Там стояли две кушетки, застеленные набитыми соломой матрацами, но на чердаке, куда из «темнушки» был свободный лаз, по ночам сильно верещал сверчок. В общем, везде засада.

Бабушка поднималась очень рано, когда только начинал брезжить рассвет. Молилась, стоя на коленях перед иконами с мерцающей над ними лампадкой и уходила на огород, заниматься прополкой. Потом готовила нам на квадратной сковородке завтрак. Если был какой-нибудь религиозный праздник, а они случались часто и с завидным постоянством, бабушка с утра или с прошлого вечера в церкви. Тогда завтрак готовила Лида. Ольга прибегала как раз к этому моменту, поэтому она почти всегда завтракала с нами.

Пища была не хитрая: картошка жаренная с молоком, хлеб, дары огорода, типа огурцов и прочей зелени. Если не поленимся и сбегаем на «зада», где начинался луг, можно было набрать за какие-то полчаса целый кулек луговых опят, которые мы называли простонародно «дристушками». Прозвание образовалось из-за того, что росли они обычно там, где коровы сбрасывали навоз. Идет буренка и на ходу какает, оставляя за собой длинные полосы «лепёшек». Вот такими же полосами «дристушки» и произрастали. Собирали исключительно шляпки. Вывалишь собранные шляпки опят на сковородку, которая нагревается на чугунной керосинке. Кажется, целая гора, на ораву должно хватить. Ужаривается эта гора до состояния кучки, хоть за новой порцией беги – на двоих мало! Но вкуснятина неимоверная!