Игорь Дикало – Любовь, которую не слышно (страница 2)

Хирург поднялся, пытаясь унять нарастающее раздражение.

– Да, да. Войдите, – произнёс он, присаживаясь за стол.

Это было ритуалом дистанции. Когда сидишь на диване, любой человек может сесть рядом и будет прав. Тогда не разделить отношение к нему и профессиональный взгляд. А стол – явная граница для того, чтобы остановить это нарушение дистанции.

Дверь открылась медленно, и в комнате появилась медсестра. Фигуристая, рыженькая, очень симпатичная. Халат с бейджем – "Александра Милишина".

– Здравствуйте, Саша, – произнёс хирург доброжелательно и указал рукой на стул посетителя. – У пациента всё хорошо?

– Конечно, конечно, Сергей Андреич, – затараторила медсестра. – Я хотела узнать, а мы…

– Саша, не сегодня, – прервал её мягко мужчина. – Операция тяжёлая. Хотел бы отдохнуть.

– Могу вас немного размять, если хотите, – медсестра показала глазами на кушетку.

Хирург засомневался, хотел пораньше уйти домой, жена хотела вместе с детьми провести выходной. Но мучила мигрень, предательски ныла спина, и он согласился. Мог себе позволить после успешного возвращения пациента в мир живых.

…

За столом сидели трое. Женщина, девочка – подросток и молодой человек. Они собирались так раньше всё время, но в последнее время, когда Макс поступил в институт, встречались реже. А уж о том, чтобы поужинать вчетвером, так и вообще речи не шло. Сергей постоянно пропадал на работе, появляясь поздно вечером, вымотанный и неразговорчивый. Почти сразу ложился спать после позднего ужина.

– Отец сегодня придёт? – спросил Максим, ковыряя спагетти с соусом из кусочков свинины и ананасов вилкой. – Он обещал, что в пятницу будет дома.

– Серёжа занят, – Марина посмотрела на часы и вздохнула. – Сегодня, наверное, снова к десяти придёт. Шунтирование.

– Аха, знаю я его шунтирование, – Макс отодвинул тарелку. – Тебе самой не надоело его покрывать?

– Максим, это твой отец, – устало проговорила женщина. – Не мне его осуждать. Он помогает и тебе и нам. Хватит.

– Я не голоден, – он отодвинул тарелку и поднялся. – Сегодня ночую в общаге.

– Макс! – Марина поднялась, пытаясь сделать неловкую попытку и остановить сына.

Но он уже накинул куртку и слышно было только как хлопнула дверь.

Лика видела напряжение между родными. Вибрации разговора она ощущала пальцами, даже не смотря на губы матери и брата. Деревянная поверхность резонировала, отражая эмоции. Всё резонировало, главное было почувствовать.

Мама коснулась руки дочери.

– Хо-чешь по-гу-лять? – медленно произнесла она, когда Лика посмотрела на её лицо.

Потом Марина указала на девочку, на себя и добавила.

– Вме-сте про-тив всех.

Девочка улыбнулась, подняла руки на уровень груди и показала, что хочет.

Вечер оказался прохладным. Ветер. Он обтекал руку Лики, которая пыталась подставить руку, сжимала пальцы, ловя потоки воздуха в кулак, снова ловила.

Ветер приносил запах сдобных булочек, мокрого асфальта и смога. Надо же, всякую гадость тащит. Девочка смешно сморщилась, чихнула, и увидела, как мама засмеялась. Как она хорошо смеялась. Морщинки в её глазах сразу собирались в кучу, там начинали обитать маленькие "смешинки", как их называл папа.

Лика переживала за родителей. Это из-за неё они ругались, не в силах найти общий язык. Видимо, ругались уже очень давно, и вот в какой-то миг пропасть разрослась настолько, что папа стал пахнуть чужими духами.

Но Лика чувствовала не только это. Мама тоже стала пахнуть чужими мужскими духами. Девочка не говорила об этом никому, ни Максиму, ни подруге, с которой разговаривала лишь с помощью чата в соцсети. Дружить она ни с кем не научилась. Ей было комфортно с мамой и музыкой, которая колебалась в самодельных ковриках под электрофон.

Женщина купила мороженое в одном из продуктовых магазинов. Лика всегда любила обычное белое с изюмом, Марина – пломбир с шоколадом. Долго сидели на качелях на берегу, ветер поскрипывал в разболтанных креплениях. Потом перебрались на скамейку. Долго смотрели в угасающие сумерки и пытались разговаривать. Лика почувствовала вибрацию. Телефон.

– Здравствуй, Марина, – голос Сергея, усталый и виноватый. – Я освободился. Скоро буду дома.

– Хорошо, – женщина подняла голову и грустно улыбнулась. – Ужин в холодильнике, на столе – шарлотка. Мы с Ликой гуляем.

– Как она?

– Хорошо, – повторила женщина, качнув головой в такт мыслям. – Мы сегодня слушали электрофон.

– Снова? Зачем её учить этому? Я нашёл клинику в Швейцарии. Ещё полгода, скоро заработаю денег достаточно и сделаем операцию.

– Тридцать процентов успеха, Серёж. А если нарушите кровоснабжение? У неё уже внутри месиво. Сколько можно уже резать? Может быть, пора смириться с тем, что она не услышит никогда?

– Всегда есть шанс на успех, – упрямо ответил муж, оседлав свою любимую лошадку в разговоре. – Если не пытаться.

Марина промолчала, понимая, что всё восстановить в жизни при желании невозможно. Склеенная чашка уже никогда не сможет хранить в себе чай. Почему всё так? Когда всё пошло на разлад?

Любила ли она мужа? Любила. Несмотря на всю ложь между ними, пыталась сохранить остатки семьи. Врала себе. Врала детям. Врала подругам и друзьям.

В глазах общества она была мученицей, потому что все всё понимали. Но в силу своей слабости и экспрессивности, она не могла признаться в том, что и сама виновата в разладе. Молодой технарь из тусовки "маргиналов", как их называл собственный муж, стал её символом греха.

Лика и старый аппарат стали инструментами манипуляции. Системой разлада, неправильного звучания. Сергей пытался наладить поломанный звук в девочке, Марина – пыталась научить ту чувствовать вибрации в мире и семье. Слушать и различать ложь, чтобы никто никогда не смог её обмануть.

Девочка почувствовала, как мама уходит далеко в мысли и попыталась обнять её. Марина почувствовала, как девочка дрожит и обняла ту, закрыв своей курткой. Запах духов, тепло тела. Лика почувствовала, будто сейчас в безопасности.

Долго шли домой, наблюдали за прохожими. Ветер снова трепал волосы девочки, ласково гладил по щеке. Через сандалии улавливалась вибрация едущей по мостовой поливальной машины. А ещё, как бьются волны в стены канала. А ещё. Много чего ещё. Каждый шаг – счастье, пока его чувствуешь.

Она вспомнила колебания мелодии на коврике и решила, что самая её любимая вибрация – "Весенний вальс"Шопена. Снова зазвонил телефон у мамы в кармане, засветился белым, наверное, папа потерял. Какие они оба глупые.

Любят друг друга, но пытаются убедить себя в том, что любят кого-то ещё. Наверное, это закончится плохо. Лика вздохнула. Макс очень из-за этого злится. На себя, на отца и на мать. Он не говорит об этом прямо, но всегда напряжён, в глазах скрыты сожаление и гнев.

Все его друзья тоже глупые. Наряжаются в кожаные куртки, играют на набережной с такими серьёзными лицами, будто у них нет ничего на свете важнее. А у брата даже девчонки нет. Может, это потому что он проводит всё время с ней?

Дом. Дверь. Знакомый запах квартиры.

Прелюдия вторая. Мазок света.

Утро. Комната. Вибрация от проходящей тяжёлой машины. Лика потянулась и запустила электрофон. В её комнате, как в маминой студии не стояли колонки. Резонировал пол, шкаф, письменный стол, на котором чуть подпрыгивали ручки. Снова Шопен.

С кухни на первом этаже уже неслись запахи омлета и кофе. Макса сегодня не будет, но папа вчера вечером появился. Лика быстро оделась, почистила зубы и выскользнула на лестницу.

Мокрые капли, которые она так и не вытерла полотенцем, холодили кожу. Сегодня воскресенье. Занятий не будет, если только они снова не уедут с мамой в студию.

Подкралась, обхватила сидящего на стуле отца. Он что-то говорил, но она слышала лишь колебания голоса, отражённые в груди. Утреннее солнце светлыми красками касалось всего, до чего могло дотянуться. В его лучах иногда перебегали пушинки пыли, словно пешеходы, торопящиеся успеть пересечь переход.

Сергей Андреевич развернул дочь к себе, чтобы она видела его губы.

– Доб-рое утро, Ли-ка, – произнёс он сухо и очень чётко, но девочка уже перестала смотреть.

Он так и не хотел запомнить, что она его слышит без того, чтобы смотреть. Он слишком занят для того, чтобы признаться в своём нежелании принять это.

Уже четырнадцать лет мучается, не в силах принять её глухоту. Наверное, для мужчины это сложно, принять, что твой ребёнок – несовершенный. Маме легче, у них есть другая связь.

– Серёжа, нам нужно поговорить, – не оборачиваясь от плиты, сказала Марина, её плечи напряглись, пальцы сжались на ручке кофейника.

Ну вот опять. Мама попытается отцу что-то сказать. А он сбежит.

– Марина, мне надо бежать. Сама знаешь, месяц тяжёлый. Давай потом.

Он понимал, что за разговор хочет предложить жена. И она это понимала. Как будто два человека на поле боя с мечами сошлись насмерть: удар, уход, контратака, уход, блок.

Но он не контратаковал. Оторвался от мыслей и увидел конверт, который до того оставался для мужчины незамеченным. Странно, бывает вот так. Погрузишься в мысли, а перед тобой целый мир может проходить мимо.

Хирург схватил письмо за уголок, медленно подтянул к себе. Шорох письма по столу Лике показался тяжёлым, как будто тяжёлую плиту волокли по земле. Деревянное покрытие стола пыталось остановить лёгкое письмо в конверте.