Игорь Дикало – Любовь, которую не слышно (страница 1)
Игорь Дикало
Любовь, которую не слышно
Пролог
– При первичном анализе на уровне таламуса и первичных рецепторных полей начинает происходить сложный анализ с привлечением, при необходимости, нейронов других областей сенсорных и ассоциативных полей, – мужской голос из телевизора звучал медитативно. – Вторичные и третичные ассоциативные зоны различных сенсорных систем…
В комнате светло. Свет солнца не оставлял ни единого тёмного пятнышка на полу. Ветер гнал листы бумаги, как перекати-поле. Шуршание бумаги и шум машин с улицы заставляли глохнуть. Сирены скорой, пожарных и полиции сливались в единый гул, заставляли прохожих с недоумением спрашивать у себя самих «А что же там происходит?».
Много полочек на стенах, обои которых несли на себе отпечаток влияния китайской культуры. На каждой полке – множество скульптур без голов. Глиняные тела. Мужские, женские, мифологические, вроде кентавров или русалок.
Ещё множество картин на стенах. Пейзажи: несколько городских, несколько деревенских. Нарисованы с душой, но брошены, как только к ним пропадал интерес. Кажется, их хозяин не знал, чего хочет.
На полу, когда-то в прошлом, выложенным светлым ламинатом, лежал разноцветный ковёр. Круглый, зелёно-жёлтый, он был олицетворением совершеннейшей безвкусицы. Кто бросил его в обитель искусства? Никто уже и не помнил.
Запахи кофе, краски, морилки и пыли. Приют бездомных музыкантов и художников. Нет, в последнее время никто не появлялся, некогда.
На полу – два тела. Женское – худое, почти истощённое, в рабочем синем комбинезоне, заляпанном краской и извёсткой. В сорок лет с хвостиком ей можно было иногда тридцать, а иногда все пятьдесят. Она неумело распоряжалась своим гардеробом и косметикой.
На ногах пушистые носочки с рисунком авокадо. Ногами хозяйка, наверное, гордилась. На них ни одной синей венки. То ли это было природное наследие, то ли искусная рука хирурга.
На голове у женщины – синяя бандана, завязанная на манер бандитской повязки с двойным узлом спереди. лицо женщины уставшее, в уголках губ и глаз – морщинки. Такие обычно бывают от частого смеха или слёз.
Карие глаза с покрасневшими белками глаз смотрели внимательно на вторую пару глаз перед собой. Глаза подростка. Внимательные, цепкие. Зелёные, с рыжими крапинками, будто у тигра.
Плечо уже затекло, но она не попыталась сдвинуться. Женщина показала рукой на свою грудь, потом на девочку. После прикоснулась пальцами к губам и снова к груди. Я тебя люблю.Девочка-подросток, четырнадцати лет, субтильная и хрупкая. Синий жилет на белую блузку, чёрная юбка, белые колготки. Девочка смотрела, читая в глазах той каждое движение мысли. Точнее, пыталась угадать. Женщина лежала без движения, приникнув правым ухом к зелёному ковру, девочка тоже слушала пол правым ухом.
Щёлкнула игла электрофона. Шум за окном медленно перерос в фон для мелодии. Аппарат заработал, подавая музыку в динамики и в устройство в коврике. Автоматически телевизор убавил громкость и теперь на экране, беззвучно шевеля губами говорил пожилой профессор в белом халате.
Девочка скосила глаза на экран. Профессор размахивал руками и выглядел комично. Но первые аккорды мелодии из электрофона заставили её снова улечься на зелёный коврик ухом.
Электрофон был таким только по названию. Бесчисленные провода модернизированного аппарата вели к зелёному коврику, передавая вибрации льющейся из динамиков рядом с ним мелодии на пол.
Из динамика полились звуки органа. Тяжёлые, отрывистые. Переходящие в аккорды. «Токката» Иоганна Себастьяна Баха наполняла студию, будто океан, обрушивающийся штормом на побережье. Девочка знала эти вибрации наизусть, знала исполнителя и смотрела в глаза женщины, пытаясь угадать, какую сегодня загадку та ей загадает.
Женщина улыбнулась, её глаза хитро сощурились. Будто она знала что-то, что девочка не знала. Вибрация изменилась, стало чувствовать сложнее. Будто убавили. Девочка приникла ухом к полу сильнее. Что-то знакомое. Но уже сложнее.
Частый дождик из колебаний по всему телу, нарастающий, останавливающийся, потом снова всплесками, одиночными каплями. Девочка тоже улыбнулась, показала язык. Затем взяла блокнот с ковра, написала – «Весна» Вивальди.
Женщина наморщила лоб, кивнула, как только это возможно оказалось сделать лёжа и начала подниматься. Девочка запротестовала, жестикуляцией попыталась сказать, что хочет продолжать. Тем более, следующую мелодию она тоже знала.
Но та уже отвернулась, и не увидела просьбы подростка вернуться к игре. Поднялась, потягиваясь и разминая онемевшие конечности, потом сделала танцевальное «па» под «Элизе» Бетховена. Подняла девочку, поставила на ноги, указала на губы «читай».
– Ли-ка, – медленно, по слогам произнесла женщина. – Нам по-ра до-мой.
Девочка Лика вздохнула, прислушалась к ощущениям из динамика, поймала момент и из третьей позиции вышагнула вперёд, разведя руки. Женщина поймала её и закрутила вокруг себя. Какофония звуков на улице сменилась привычным гулом. Пластинка остановилась. Мир замер, предлагая насладиться покоем.
Лика остановила женщину жестом и показала на окно. Та вечно забывала закрыть окна и студию то заливало дождём, то попадали случайно залетевшие птахи. Махнула рукой, «мол, зачем это», главное – не забыть коробку с электрофоном. Если бы она была ещё из тех советских времён, то вдвоём бы они с девочкой не справились.
Один из знакомых заменил начинку, к тому же приспособил его вывод под современные устройства. Но всё равно, коробка сама по себе была тяжёлой. Уж Лика знала, много раз помогала её нести. Но всё равно, это была нужная вещь.
Женщина всегда была рядом с ней, сколько девочка себя знала. Наверное, потому что она – её мама.
Акт первый. «Июль. Пыль на пластинке». Прелюдия первая. Импульс.
Ветер. Марина никогда до рождения дочери не задумывалась над тем, как звучит ветер. Как скрипят пружины на кровати в её рабочей студии, как капли воды в неплотно закрытом кране стучат по фаянсовой серой раковине дома.
Она начинала слышать это, пыталась уловить каждый момент. Она, но не отец Лики, Сергей Андреевич. Сейчас он слушал аппаратуру, писк приборов, сокращение сердца пациента. От этого зависела судьба другого человека.
Казалось, сосредоточься ещё сильнее и сможешь остановить мир. Сделать его неподвижным и полностью созерцаемым. Кто, как не он, сейчас властитель жизни.
На голове – устройство, на котором закреплены увеличительные стёкла. Одно, второе. Микроскоп, чьи сенсоры сейчас направлены на бьющееся и открытое сердце в груди. Пациент – мужчина тридцати лет, сейчас аппараты дышали за него и гнали кровь по сосудам.
Анестезия общего типа. Сергей иногда шутил, что сон – лучшее лекарство при операциях на сердце.
Довольно молодой парень, значит есть все шансы прожить полноценную жизнь. Артерию взяли с артерии икроножной мышцы. Останется только проложить новый путь и тогда…Пальцы чувствовали паузу между биениями сердца, в голове – пустота. Бисеринки пота на лбу, в операционной – полная тишина, лишь на заднем фоне звуки фортепиано – играла композиция Равеля. Тишина тела.
Собственное дыхание звучит громко, в такт мелодии. Чтобы не сбиться, не дать руке дрогнуть. Чтобы наложить швы под микроскопом, сосредоточение должно было быть идеальным. Никаких мыслей. «Болеро» Равеля идеально ложилось на состояние остановки мира. Помощница промокнула лоб и убрала тампон.
Последний шов. Пальцы не дрогнули. Многие хирурги для того, чтобы приземлить естественное дрожание рук, прибегали к алкоголю, но Сергей использовал для этого тренировки Марины.
– Запускаем, – произнёс он негромко, маска заглушила голос.
Дальше – процесс уже отработанный. Вначале – контроль герметичности швов, затем трубки для откачки жидкости.
Затем легла проволока, стягивая грудину, начался уже отработанный многократно процесс сшивания. Послойно сходились мышцы, фасции, подкожная клетчатка.
– Пошли, – добавил он и выдохнул, когда всё закончилось.
Мир вздохнул и пошёл дальше. Ровная синусоида подтвердила, что всё закончилось хорошо и для пациента и для хирурга. Сейчас хирург становился богом, который заново запускал человеческий мир. Звуки мелодии Равеля сменились «Токката D минор» Баха.
Дальше предстояло работать анестезиологам. Выходя из операционной, он пытался восстановить дыхание и отпустить напряжение. Наверное, это – главный враг любого хирурга.
Умылся, снял стерильный халат, маску, перчатки, слегка помассировал виски. Только сейчас понял, что мучает головная боль. Вернулся в кабинет, сел на диванчик, закрыл глаза. Чуть-чуть потерпит и выпьет спазмолитик. В дверь кабинета негромко постучали.
Сергей Андреевич открыл глаза. Терпеть не мог, когда прерывали отдых после операции. Как и на операции, так и после неё нужно было дать глазам и нервам перестать колебаться в стрессовом ритме.
Кабинет его предстал в своём обычном виде, белый стол с белым же пластиковым стулом, кушетка, два шкафа, на столе – лампа с зелёным абажуром. Бумаги, бумаги. Истории болезней, отписки для министерства здравоохранения, просто корреспонденция.
Всё рассортировано в несколько отдельных секций в пластиковом держателе. Пахло хлоркой и системой обеззараживания. Мужчина включал аппарат по графику, стараясь в этот момент прогуляться по парку и подышать воздухом.