Игорь Братчиков – Соблазн (страница 6)

В те далёкие годы я носил сандалии из грубой свиной кожи на босу ногу, чёрные шаровары, сшитые моей мамой, белую рубашку, расшитую на украинский манер, с цветными кисточками на шнурках, которая тоже была сшита заботливыми мамиными руками, и коричневую вельветовую тюбетейку. Я был очень доволен своим одеянием. Мы не знали тогда и не ведали, что доживём до поры, когда джинсы из-за кордона будут стоить больше средней зарплаты. Что в определённых кругах тебя будут встречать и оценивать по лейблам известных западных марок, а если, не приведи господь, ты не являешься обладателем сиих порток, то и приглашён в следующий раз не будешь. Не думали мы и не гадали, что ремень и рубашка от Dior плюс шёлковый галстук от Armani, а брюки от Corneliani будут своеобразным пропуском, фетишем, пригласительным билетом в лучшие рестораны. И двери с табличками «Свободных мест нет» или «Столик зарезервирован» будут распахнуты услужливыми дядями-швейцарами, как будто и не было в их жизни фронтовой молодости и разрухи. Будто бы их руки никогда не сжимали автомат или баранку машины, уводя её из-под обстрела по разбитой фронтовой рокаде, а были в их жизни только мятые рубли и трёшки, пахнувшие духами от Chanel или Mitsouko. Да не оскудеет рука дающего!

Бывая летом в деревне у своих деда с бабкой, мы с братом залезали в дедовскую «Победу» – подарок от государства за самоотверженный тяжёлый крестьянский труд, – и нам казалось, что нет на свете машины лучше. И хотя концерны Mercedes, Ford, General Motors существовали и тогда, мы о них практически не знали. Они были из другой, закордонной жизни. Когда? Где? Как? Почему? Это всё стало въедаться, вгрызаться в моё сознание гораздо позже.

А может быть, даже у отрицательных явлений, таких как пресловутый «железный занавес», провозглашённый Уинстоном Черчиллем 5 марта 1946 года в своей ставшей знаменитой фултоновской речи, есть положительные стороны? Всё это наносное, не наше было там, у них, и не портило, не растлевало наши души. У нас было всё наше, а значит, самое лучшее. В этом тогда я был уверен! Нет, я не против. Надо перенимать, стремиться, учиться, догонять, перегонять, и мы это пытаемся делать – иногда получается. Редко, но даём им фору! Но как уберечь юность от тлена? Помню, как мы любили Робертино Лоретти, прекрасного итальянского певца. Как мы были обеспокоены мутацией его голоса. Письма в газеты, на радио и телевидение. А ведь в то время уже пели и Элвис Пресли, и Билл Хейли, но их «концерты-балаганы», как тогда писал журнал «Ровесник», до нас не доносились. Всё это было реальностью, пока не подоспела перестройка.

Глава 3

Экспедиция

Очередной поворот воображаемого калейдоскопа… Воспоминания были яркими, свежими и цветными, точно увиденными вновь в широкоэкранном фильме. Я опять в Архангельске, на набережной имени В. И. Ленина. Наш дом стоял около гостиного двора, который теперь стал старой типографией. Архангельские гостиные дворы – торговое и оборонительное сооружение – были построены на мысе Пур-Наволок в 1668–1684 годах по приказу царя Алексея Михайловича. Их возвели градостроители Пётр Марселис, «мастер немчин» Вилим Шарф и пятеро каменщиков. Строительством руководил иноземный инженер Матис Анцин, а с 1671 года – русский зодчий Дмитрий Михайлович Старцев. До наших дней оно дошло как здание Биржи, с фрагментом западной стены, центральной и северной башен. В 1981 году комплекс передали Архангельскому краеведческому музею, а в 2008-м были выделены средства и здание Биржи отреставрировали, выкрасив в жёлтый цвет. Но тогда, в дни моего детства, в части комплекса располагалась старая типография, состоявшая из двух зданий: круглой огромной северной башни и соединённого с ней длинного деревянного здания с двухскатной крышей. Всё это представлялось нам, мальчишкам, горным хребтом, заканчивающимся вершиной. Так, во всяком случае, казалось нам с Димкой Востриковым. Было нам в ту пору по семь лет. И была у нас давняя мечта – покорить эту «вершину».

Однажды серым сентябрьским утром после обильного дождя друзья решились на штурм. Экипировка у нас была «солидная»: резиновые сапоги, короткие осенние пальто и кепки, надетые козырьком назад. У каждого по три скобы, какими обычно сбивают брёвна на реке при формировании плотов, и по молотку. Обвязавшись четырёхметровой верёвкой в «связку», как альпинисты, мы начали восхождение. Вначале забрались на крышу сарая, откуда надо было перепрыгнуть метровую «пропасть» между зданиями и попасть на покатую крышу типографского склада. Прыгать на скользкую от дождя крышу было боязно. Первым решился Димка. Был он золотоволосым вихрастым «непутёвым» двоечником, младшим отпрыском в известной семье партийного функционера. Я встал у края на крыше сарая, а Димка, разбежавшись, насколько позволяла верёвка, прыгнул на крышу склада. Распластавшись на ней, как большая серая жаба, он начал медленно съезжать вниз, норовя свалиться в «пропасть» и утащить за собою меня. Думать было некогда. Я достал самую острую скобу и крепко зажал её в правой руке. Разбежавшись и прыгнув, со всего размаха всадил скобу в старое мокрое дерево складской крыши. Димка в это время продолжал медленно, но неуклонно сползать вниз. Я успел достать молоток и ударить два раза по скобе, прежде чем верёвка между нами натянулась до предела. Но получилось. Удержались. И вот, вгоняя молотками «скобы» в дерево, мы упорно ползли по скату крыши вверх, пока не добрались до старинного резного «конька». Оседлав его, решили отдышаться. Высота была приличная – метров восемь-девять. Сидели молча. Каждый думал: стоит ли продолжать «экспедицию» дальше? Ведь впереди была огромная круглая каменная башня с куполообразной железной крышей, оканчивавшаяся высоким шпилем. Этот шпиль и был той конечной точкой, намеченной по плану на земле для покорения. Было страшно. Но каждый вслух признать себя трусом не решался.

– Ну, двинули, что ли, дальше? – пробормотал с бравадой Димка. Но голос у него дрожал.

Снова пошёл мелкий дождь. Встав на четвереньки, мы поползли по «коньку» в сторону башни. Доползли наконец до лестницы, которая вела на основание купола. Я взялся за первую ступеньку. Лестница была старая, ржавая и плохо держалась. Ступенек было шесть. Я хорошо помнил, как холодил руки металл, как опасно качалась лестница, как сопел внизу Димка, не отстававший от меня… И вот мы у подножия купола. Ноги едва умещаются на карнизе, по краю которого проходит слегка загнутый вверх желобок для стока дождевой воды в водосточные трубы. На уровне наших ног крыша соседнего «сталинского» нашего четырёхэтажного дома, где в чердачном окне сидела пегая облезлая мокрая бездомная кошка. Я её отчётливо видел и пытался смотреть только на неё, так как от высоты у меня стали кружиться голова и дрожать ноги. Мы стояли на карнизе, почти на двадцатиметровой высоте, прижавшись спинами к куполу башни, и боялись двинуться с места. Ветер стучал куском оторванной жести и бросал нам в лицо пригоршни холодного осеннего дождя. Внизу, на набережной, стали собираться редкие прохожие и озабоченно показывали на нас руками. Мы ещё не знали, что мои родители стояли в этот момент на балконе квартиры на третьем этаже нашего дома и, стиснув друг другу руки, боялись закричать. Они молили Бога, чтобы мальчики их не увидели и не испугались.

Наконец Димка медленно двинулся по карнизу вокруг купола, так как лестница, ведущая к шпилю, была с противоположной от нас стороны. Я за ним. Пройдя метров пять, я вдруг почувствовал, как старая жесть под моей правой ногой поползла вниз. Я не успел испугаться, как уже сидел на карнизе, на краю башни, свесив ноги с двадцатиметровой высоты. Не вспоминать бы мне сейчас, да и Димке тоже, если бы подол моего пальто не зацепился за торчащий старый ржавый гвоздь. Это и позволило мне остановить так стремительно начавшееся движение. Я сидел на желобке, боясь шелохнуться. Осторожно поднял руки и вцепился окоченевшими пальцами в края водостока. Один сапог свалился с моей ноги и лежал где-то далеко внизу на асфальте, так что и видно-то его не было. Ветер холодил ногу, оставшуюся в одном носке. И тут я услышал громкое «МА-А-А-А!» Это плакал и кричал Димка. Когда Димку обижали пацаны во дворе, он плакал и, смотря на свои окна во втором этаже, громко кричал один слог: «МА!». Он мог бесконечно долго тянуть его и никогда не произносил полное «МАМА!». И вот сейчас это самое звонкое и испуганное, взывающее о помощи и почти не прекращающееся «МА-А-А!» я слышал у самого своего уха. Не было у Димки перед глазами привычных родительских окон, а был далеко внизу сырой, холодный и страшный серый асфальт. Видимо, поэтому его отчаянный крик был необыкновенно жалким и таким громким. И тогда я вдруг почувствовал, что сейчас мы с Димкой полетим туда, в «пропасть», вслед за моим резиновым сапогом. И что ни я, ни Димка не резиновые и мы разобьёмся насмерть. Я вдруг вспомнил лицо умершего Сашкиного деда, которого хоронили неделю назад. Это был первый покойник, которого я видел в своей жизни. Мне стало так жутко, что пальцы мои вдруг ослабли и начали соскальзывать с мокрого металла. Я закрыл глаза и заревел. Мне вдруг захотелось в школу, ходить в которую я так не любил, особенно в первую смену. И дурацкие уроки музыки, на которые приходилось ходить по воле родителей с большой коричневой картонной нотной папкой, показались мне сейчас такими желанными! Наконец, когда мне показалось, что я лечу вниз, вдруг чья-то сильная рука схватила меня за шиворот и втянула обратно на карниз. Я открыл глаза и увидел рядом военного моряка.