Игорь Братчиков – Соблазн (страница 2)
Впоследствии, проводив в последний путь немало близких мне людей и побывав в 43 странах мира, включая экзотические, я никогда больше не видел таких прекрасных созданий, тем более совершивших такой манёвр. Вспомнил и воробьёв, облепивших перила. Они сидели до того момента, пока гроб с телом папы не погрузили в катафалк, как бы специально наблюдая за ним. Как только крышка катафалка захлопнулась, они все разом поднялись и улетели. Я подумал в то мгновение: «Разлетелись в разные концы передать печальную весть всем, кто близко знал отца». Может, это мистика? Не знаю. Не уверен. Вот так в неполные 72 года ушёл из жизни мой папа, а меня накрыла долгая, изматывающая череда неудач и проблем в бизнесе и личной жизни. Один из моих ангелов-хранителей, который ограждал меня от многих бед и огорчений, вливая в мою душу бальзам стойкости и оптимизма, отправился на небеса. И это уже не мистика, а реалии, с которыми мне пришлось столкнуться после его ухода.
Поздняя осень 1999 года. Моя мама Галина Ивановна и её младшая сестра тётя Люба возвращались с курорта Трускавец, что в Украине. Я отправил их подлечиться к своему хорошему знакомому, главврачу санатория «Кристалевый палац», который был лучшим на курорте в то время. Встретить на Киевском вокзале Москвы я их не успевал – был занят на деловых переговорах, – поэтому попросил свою девушку Иру Зуеву, с которой только недавно начал жить вместе и которая мне очень нравилась, встретить моих родных. Мы с Ириной сами этим летом отдыхали в том же санатории, где пили водичку «Нафтусю» и прогуливались по терренкуру. Её повёз на вокзал мой водитель. Мне хотелось узнать мнение мамы относительно моей избранницы – я её заранее не предупредил, и всё должно было произойти спонтанно. Мама была очень мудрой женщиной, прошедшей послевоенную разруху и нищету, и отлично разбиралась в людях. У нас с Ириной была существенная разница в возрасте, а как известно, материнское сердце не обманешь. Встреча состоялась, но отношения с будущей невесткой не сложились. Жизнь показала, что первое впечатление мамы оказалось верным, и моя жизнь с Ириной это подтвердила.
Прошло шестнадцать лет… Бывая все эти годы на Ваганьковском, мама хотела только одного: быть похороненной в одной могиле с мужем. Она утверждала, что для этого должно пройти не менее пятнадцати лет, – тогда разрешат захоронение в одну могилу. Прожила она немного дольше. Поздно вечером 1 апреля 2011 года мне позвонила Мария – женщина из Молдавии, которую я пригласил ухаживать за мамой (а ей 25 июля исполнилось 84 года). Жили они рядом с нами, на Кутузовском, в соседнем подъезде. Я просил Марию сообщать мне каждый день перед сном, какое у мамы давление и пульс. И вот в тот вечер звонит Мария и говорит, что давление в норме – 110/70, – они ложатся спать. И положила трубку. Через минуту меня что-то кольнуло: она ничего не сказала про пульс. Перезваниваю Марии и спрашиваю:
– Какой пульс у мамы?
– Сорок.
– Немедленно вызывайте скорую помощь, я бегу к вам!
Прибегаю к маме в квартиру. Мария мне сообщает, что скорую вызвала. Измеряю маме тонометром параметры – давление уже 90/60, пульс 37. После окончания Университета им. С. Торайгырова в Казахстане и защиты кандидатской я получил второе образование на факультете медико-биологических проблем в МВТУ им. Н. Э. Баумана и сейчас реально понимал: мама уходит. Как и в случае с папой, я опять молил Всевышнего, чтобы скорая приехала быстро. Она действительно домчалась оперативно, приехали две славные женщины, которые хорошо знали своё дело. Эти врачи работали не на страх, а на совесть – видно было, что клятва Гиппократа для них не пустой звук. Жаль, я не запомнил их имён. Они делали своё дело споро и без лишних слов. Подключили необходимую аппаратуру, дали кислород, установили в обе мамины руки по капельнице. Я стоял, исполняя роль штатива для капельниц. Состояние мамы ухудшалось с каждой минутой. Ей ещё и ещё делали уколы – брызги крови были уже на обоях. Аппарат, который показывал биение сердца, стоял рядом со мной, и я видел, что давление 60/30, а пульс 29… 20… 10… на мониторе пошла прямая линия, и раздался звук, который буквально резал мне уши. В это мгновение, буквально на секунду, мне в голову пришли слова из песни моего любимого барда В. Высоцкого: «И ужас режет души напополам». Именно в этот момент ужас разрезал меня напополам – я понял, что мама умерла. Но эти женщины оказались очень опытными врачами и сохраняли спокойствие. Одна из них констатировала: «Мы её теряем!» Вторая уже доставала из сумки дефибриллятор, но розетки рядом не оказалось. Мария бросилась со всех ног искать и принесла удлинитель. Всё это продолжалось минуты две. Прибор издавал истошный звук. Наконец дефибриллятор приложили к маминой груди. Разряд! Ещё разряд! Бамс – и сердце завелось, забилось. Мама открыла глаза – она пережила клиническую смерть, эти женщины продолжали над ней колдовать. Всё продолжалось более трёх часов, и в этот момент кончается кислород. Врачи сказали, что надо вызывать вторую бригаду, поскольку у них закончился не только кислород, но и препараты для инъекций. Они сами вызвали вторую скорую, которая ехала два часа. За это время у мамы случился инфаркт. Женщины продолжали бороться. Приехала новая бригада – два сонных и недовольных мужика с таким видом, как будто я их выдернул из тёплой постели, а не из кареты скорой помощи. Женщины уехали. Перед отъездом я их благодарил, мне удалось практически насильно дать им немного денег, которые они категорически не хотели брать.
Вновь приехавшие мужики (их я не могу назвать врачами), которым девочки сообщили о клинической смерти и инфаркте пациентки, вяло разматывали шнуры и неспешно устанавливали аппараты. Достали кислород, но оказалось, что у них нет ключа, чтобы отвинтить кран на баллоне и подсоединить его к маске. Я побежал к себе в подъезд. Подо мной жил мотогонщик Жека, в дверь которого я яростно забарабанил. Было пять часов утра. Получив разводной ключ у полусонного соседа, я рванул назад. Мы открыли баллон – маме сделали ещё три капельницы. Через час погрузились в скорую и поехали в больницу.
За всю эту ночь моя жена Ирина ни разу мне не позвонила и не зашла в квартиру мамы узнать о ситуации. Мама оказалась права: там, на Киевском вокзале… но об Ирине рассказ ещё впереди.
А сейчас мама лежала в скорой помощи на носилках с кислородной маской. Я устроился рядом, держа её за руку. Мама сквозь маску прошептала мне: «Сынок, папа мог бы ещё долго жить, будь тогда в скорой помощи такие девочки с аппаратурой».
С таким диагнозом – клиническая смерть и инфаркт – выживших пациентов привозят прямиком в реанимацию. От нас же эскулапы избавились, оставив в коридоре приёмного покоя больницы.
Маму поместили в восьмиместную палату. Я разбудил санитарку, простимулировал её – она застелила кровать чистым бельём и пообещала присматривать за больной. В семь утра я вернулся домой, а Ирина поехала в больницу; в восемь начинался обход врача, а в девять она отзвонилась, сказав, что маме лучше.
То, что происходило дальше, подпадает под разряд разгильдяйства, равнодушия, наплевательского отношения, но никак не врачебного профессионализма. Видимо, решили: пожила старушка – и хватит. Хотя мама была крепкой, энергичной женщиной с большой жаждой жизни. Утром она захотела есть, но вместо того, чтобы позавтракать в палате, ей сказали: «Пожалуйста». А поскольку это не реанимация, то направили в столовую. После завтрака мама потеряла сознание и там же, в столовой, упала. Её отвезли прямиком на операцию, где поставили кардиостимулятор размером с будильник, укрепив его на шее. Когда мы с женой примчались в больницу, мама лежала вся ужасно отёкшая, говорила с трудом, но старалась держаться молодцом – подбадривала меня как могла:
– Сынок, всё будет хорошо, ты только не расстраивайся.
Я усвоил урок: стоиков не сломить, они сражаются до конца.
Этим же вечером её перевели в реанимацию. Утром я уже был там с продуктами и соками. Внутрь никого, конечно, не пускали. Каждое утро в десять часов выходила заведующая реанимацией и сообщала о состоянии пациентов. Мне она сказала:
– Не привозите ничего, кроме памперсов. Состояние очень тяжёлое. Мы кормим её через зонд.
Я был бессилен как-то помочь маме – понимал, что теряю ещё одного самого близкого мне человека. Наш брак с Ириной трещал по швам, бизнес практически разрушился, впереди маячило банкротство, судебные приставы и коллекторы, словно гончие псы, шли по моему следу, и песочные часы отмеряли последние крупицы моей устроенной, благополучной жизни.
Уходил от меня второй мой самый любимый человек, а третий – моя жена – только и ждала подходящего момента, чтобы оставить меня. Как потом оказалось, только мама, пока была жива, удерживала её от этого шага. Точнее, пока была жива мама, Ира не решалась уйти от меня, дабы не подтверждать маминого мнения о себе. Жене было неудобно перед мамой, что она покидает меня в самый трудный момент моей жизни. Оказалось, что не только крысы бегут с тонущего корабля…
В один из приездов в реанимацию я дождался, когда все посетители разойдутся после сообщений врача, и, улучив момент, положил ей в блокнот две пятитысячные купюры. Строгая женщина ничего не сказала, но я возвращался домой со слабой надеждой, что она сделает всё, что в её силах, дабы улучшить ситуацию, хотя врач повторила, что положение очень тяжёлое, но сегодня маме немного лучше.