Игорь Братчиков – Соблазн (страница 1)
Игорь Братчиков
Соблазн
Серия «Библиотека классической и современной прозы»
эта жизнь | триллер
© Игорь Братчиков, 2025
© Издательский дом «BookBox», 2025
Часть первая
Время, вперёд!
Пролог
Наши мёртвые нас не оставят в беде.
Наши павшие – как часовые.
В. Высоцкий
24 июля 1995 года мой партнёр и старший товарищ Михаил Евгеньевич пригласил меня вечером к себе на кремлёвскую дачу Сосновка-1, что на Рублёвке, – попариться в бане и обсудить деловые вопросы. Для меня советник первого Президента России Б. Н. Ельцина, человек необычайно волевой, жёсткий а порою и опасный, был просто Мишелем – так звали его жена Наталья, близкие друзья и деловые партнёры.
Мы подъехали к дому. Перед нами открылись одни ворота, миновав которые моя машина оказалась перед другими, и первые за нами закрылись. Моё авто оказалось между ними. Справа находилось помещение для охраны. Из него вышел старший охранник и, хотя он знал меня лично, моего водителя и мою машину, всё равно попросил открыть багажник, осмотрел зеркальцем днище авто и, заглянув в салон, поприветствовал нас. После чего ворота открылись и мы проехали на территорию дачи. В будке около дома хозяина стоял часовой.
Вышел Мишель. Мы обнялись. Мой друг тепло поздоровался со мной, и мы направились в баню, где уже вовсю хозяйничал массажист, следя за температурой и влажностью. Мы парились, нам делали массаж. Мишелю особенно нравилось, когда массажист ходил по его спине, разминая и массируя мышцы. Это был поджарый и мускулистый человек действительно маленького роста, и кличка у него была Малыш.
Попарившись и закутавшись в махровые халаты, мы прошли в дом и устроились в гостиной. Стол был уже накрыт и сервирован. Мишель достал огромную пятилитровую бутыль, в какие в Украине разливают самогон. В сосуде оказалась настойка женьшеня на спирту, в которой плавали разные коренья, змея, лягушка и ещё много чего. Всё выглядело как аквариум, помещённый в пятилитровую ёмкость. Это был подарок друзей из Китая. Мы стали потихоньку выпивать, закусывать и разговаривать про жизнь, работу и бизнес. Так просидели до пяти утра, после чего, попрощавшись с гостеприимным хозяином, я поехал домой.
«Пятёрка» БМВ ехала плавно, езда убаюкивала меня. Миновали Рублёвку, свернули на Кутузовский, и я задремал. Но сразу был потревожен моим водителем Сашей, который вынужден был притормозить, поскольку на дороге случилась серьёзная авария. На носилках лежало накрытое белой простынёй тело, здесь же стояли разбитые машины, кареты скорой помощи, врачи хлопотали над ещё двумя пострадавшими в ДТП. Мне ужасно не понравилось это зрелище. Сонливость как рукой сняло, и какое-то смутное чувство тревоги закралось в душу. Я приехал домой и лёг спать…
Примерно через два часа меня разбудила моя жена Сусанна и сказала, что звонила моя мама: сообщила, что папа то ли умирает, то ли уже умер. Я вскочил с кровати, натянул джинсы, рубашку и босиком помчался к машине жены, так как свою с водителем я отпустил. Сусанна села на заднее сиденье, и я погнал. Выжимал из ВАЗ-2111 всё, что только мог. Гнал на красный свет, невзирая на просьбы моей жены ехать медленнее, иначе она выйдет и будет добираться сама. Я мчался с одной мыслью: чтобы папа был жив, жив! Я молил всех святых об этом.
Отца я любил безумно. Он был для меня примером во всём: в жизни, в стойкости духа, в героизме, проявленном на войне. Семнадцатилетним сельским пареньком ушёл он на фронт и был награждён многими орденами и медалями, включая медаль «За отвагу». Я гордился его умением молчаливо и мужественно переносить все невзгоды, никогда и ни на кого не повышая голоса. Он был настоящим стоиком. Я гнал и молился, чтобы у их дома стояла скорая помощь.
Очень быстро я домчался в Ясенево, где была квартира родителей. Скорая стояла у подъезда, что дало мне маленькую надежду. Я взлетел на пятый этаж, минуя лифт, двери в коридор и квартиру были распахнуты. Мама ждала нас. Я увидел только одного врача (обычно на такие вызовы приезжает бригада: два врача или врач и медсестра) и остолбенел. Папа лежал на полу кухни и не подавал признаков жизни. Мама сидела рядом, держа его голову на коленях. С первого взгляда я понял, что врач был подшофе, и сказал этому уроду:
– Давай коли адреналин или делай дефибрилляцию сердца! Делай что-нибудь!
Эскулап ответил:
– Я ничего не могу сделать.
Тогда я посмотрел на него. Видимо, в моих глазах было столько злобы, агрессии и ненависти, что его зрачки расширились от ужаса, а пальцы на руках мелко-мелко задрожали. Он не смог вымолвить ни слова, только показал на медицинскую сумку, с которой приехал по вызову. Я подумал, что он даёт мне знак, чтобы я достал из неё что-то. Открыл эту сумку. Она была практически пуста. На дворе стоял 1995 год, 25 июля. В сумке были фонендоскоп, тонометр Рива Роччи для измерения давления, какие-то шприцы, таблетки типа аспирина и валидола, вата, йод, зелёнка, бинты, но ничего существенного там не было. До этого я буквально хотел врача убить. И если бы я его начал колотить, то, наверное, не смог бы остановиться. Но когда я открыл эту сумку, то понял, что дело не в нём, а в том упадке медицины, в котором находилась в то время наша страна.
Мы с врачом перенесли папу на диван в гостиную (точнее, уже тело папы). Я спросил у него:
– Сейчас очень жарко. Я не хочу, чтобы его вскрывали и потрошили. Как-то можно этому помочь?
– У меня есть бригада, которая приедет и всё устроит. До погребения тело сохранится, – ответил он.
Я так и не понял суть этой операции: то ли выкачивают часть крови из тела и заполняют сосуды каким-то препаратом, то ли делают что-то ещё – и тогда тело не так сильно разлагается, медленнее деревенеет. Необходимо было подождать, пока соберутся все наши родственники и друзья отца из разных уголков бывшего СССР.
Врач уехал. Я не верил, что папа умер. Лёг рядом с ним на разложенном диване и время от времени подносил зеркальце к его губам. Вытащил пёрышко из подушки и держал около его ноздрей. Закрыл все окна, создавая тишину, и слушал сердце, надеясь на чудо: вдруг услышу хотя бы слабый, еле слышный удар? Я обнимал его, целовал, но чувствовал, как его тело теряет температуру, твердеет, а я лежал рядом с ним, и слёзы беззвучно текли по моим щекам. Мама сидела на стуле с каменным лицом. Она сильный человек – не менее сильный, чем был папа, – и потому не позволяла себе плакать.
Через час приехали эти люди от врача – двое в белых халатах, с какими-то приборами, с какой-то жидкостью в баллонах. Нас попросили удалиться из комнаты и примерно три часа «колдовали», пообещав, что три дня до погребения тело будет в надлежащем состоянии. Все три дня и три ночи мама просидела рядом с папой. Помню, мне бросилась в глаза одна деталь: как только папы не стало, прилетела стая воробьёв и разместилась на перилах лоджии так, что они стали не видны, – видны были одни воробьи, сидевшие очень плотно, как будто это было живое ограждение. Они не чирикали, не улетали, просто сидели в тишине и безмолвии.
На второй день собрались все родственники и друзья. Приехали мамины сёстры Людмила и Люба, мои двоюродные братья и младший брат мамы дядя Гена с супругой. Я был в эти дни почти невменяемым, неработоспособным, и Михаил Евгеньевич «выбил» место на Ваганьковском кладбище, куда в то время с лёгкостью попадали криминальные авторитеты и с трудом – достойные люди. Благодаря хлопотам Мишеля был оплачен участок, вырыта могила, организованы катафалк и автобусы. Мы с дядей Геной одели папу в чёрный костюм и с трудом вбили ноги усопшего в новые туфли. Отпевать покойного пришёл священник, которого пригласил дядя, много помогавший нам в это непростое время, – он очень любил моих родителей. Священнослужитель, помахивая кадилом, прочитал положенные молитвы, мы погрузили гроб в катафалк, сами разместились в двух автобусах, и процессия, возглавляемая нашим с Мишелем товарищем, полковником ГРУ на машине с мигалкой, направилась на Ваганьково. Мы ехали не останавливаясь на красный свет. Всё было очень торжественно – спасибо Михаилу Евгеньевичу! На погосте, не нарушая традиций, все присутствующие бросили по горсти сухой земли в могилу. Рабочие кладбища забросали её землёй и поставили на холм временную табличку с датами прожитой жизни. Поминки были достойны этого славного человека.
Минуло три и девять дней. На сороковины – в день, когда душа прощается с земной жизнью, покидает нас и улетает на небо, – мы собрались с родными и соратниками папы по Целине (он руководил целинным краем с 1962 года) почтить его память. Я заказал в храме сорокоуст. Мы собрались в гостиной, сидели за длинным столом, накрытым по христианской традиции. Я поднялся и встал во главе стола, чтобы прочитать поминальную молитву и сказать последнее слово о своём любимом отце. Начало сентября уже проявилось первыми пожелтевшими листочками на деревьях, но было ещё тепло. Дверь на лоджию была распахнута настежь, как и окна. Не успел я открыть рот и произнести первое слово, как огромная жёлтая бабочка, необычайно красивая, влетела вначале на лоджию, затем в гостиную. Все замерли, никто не проронил ни слова – смотрели только на эту прекрасную бабочку. Она облетела одну половину стола, затем меня и, наконец, вторую его половину, как бы изобразив букву П, которую можно было истолковать как «Помню. Прощайте». И снова вылетела через балконную дверь на лоджию, затем в распахнутое окно и скрылась вдали. Минуты три за столом царила поистине гробовая тишина. Затем все почти одновременно выдохнули: «Это душа Николая Ивановича с нами попрощалась». Я был уверен, что так и было на самом деле.