Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 13)

– Всё?

Дина обернулась на меня:

– Всё!

– Всё, – смиренно кивнул головой я.

– Всё, – согласилась Дина.

– Всё, – мягко покрутил ушами в разные стороны я.

– Всё, – приподняла брови и принаклонила голову она.

– Всё, – покивал я.

Мы повторили это «всё» раз по 50 каждый, каждый раз слегка варьируя мимику и интонации. Интонационно перевести тот наш диалог можно, при желании, было как угодно. К примеру:

– Ну и обороты у тебя, девушка!

– Вот такая я. Не нравится?

– Ну почему же?

– Говори конкретнее. Не нравится?

– Нравится. Но ты видишь, я парень умный, парень себе на уме. Я в тебя влюбился, как последний дурак, но ни за что тебе в этом не признаюсь.

– Но ведь ты же уже признался, не так, что ли?

– Давай, не крути меня, как тряпку. Не скажу тебе ничего.

– Ты думаешь, я слепая и дура?

– Понятно, что ты не дура. Но ведь и я не дурак.

– И что ты хочешь сказать? Сказать, что ты умнее меня?

– Я ничего такого не говорил, но если ты хочешь продолжать в таком духе, то давай. Чего ты ещё хочешь спросить?

– Спросить ничего не хочу. Все эти игры с тобой мне может и нравятся, а может и нет. Но, в любом случае, знай: я переупрямлю. И в гляделки со мной играть не рекомендую: дохлый номер.

– Может быть, ты меня тоже любишь?

– Что-то я не расслышала, чего ты там сказал.

– Я сам не понял.

– Интересно, кто из нас дольше продержится?

– Мне тоже интересно…

И так далее.

Потом кого-то из нас призвали стрелять. Из ружья. По мишени. Пульками.

Эпизод 6. Юные цензоры

Интересная случилась той осенью вещь. Нас, девятиклассников, в довольно большом составе пригласили на предварительный показ некоего художественного фильма про детишек, дабы мы высказались по поводу увиденного, и это якобы даже могло повлиять на то, будет ли пущен фильм на широкий просмотр. Меня, как всегда, весь этот фон мало интересовал. Меня интересовала Дина. И узнав, что она идёт, я тоже пошёл. Смотрели в каком-то минизальчике, в неизвестном мне дотоле здании где-то на московской трассе, – нас туда доставили на автобусе.

Фильм был, действительно, нестандартный, «перестроечный» (вскрывающий некую правду). В большом летнем пионерском лагере затевают игру по типу «Зарницы», – причём военный уклон преобладал над спортивным. В какой-то момент игра стихийно перестаёт быть игрой, и детишки взаправду начинают убивать, избивать и калечить сначала противников, а потом и друг друга. И даже, как будто, взрослые оказываются азартно вовлечены в эту развязную всамделишность. Впрочем, голливудской кетчуповой кровавости и постсоветской чернушности в фильме не было, а были даже элементы юмора, что не позволяло воспринимать фильм серьёзно. Да и вообще, кино показалось мне тогда абы как сляпанным и недостойным.

Потом вышла тётя с микрофоном и попросила нас поделиться впечатлениями. Мне хотелось быть искренним, опосредованно через ситуацию провербалив себя перед Диной. Я высказался в том ключе, что фильм для широкого показа нехорош, ибо преподносит правду, которую и так все отлично видят, и от которой каждому уже и без всяких там дополнительных фильмов тошно. Высказывались и другие, но скупо. Я не помню, о чём. Я был сконцентрирован на себе и на Дине.

Когда собрание было распущено, ко мне подошла Дина. С язвительной (и даже на сей раз не юморной) усмешкой она спросила меня, где же это я в жизни такую-то вот «правду» углядел? Я растерялся. Ни слов, ни даже более или менее оформленных мыслей для ответа я не смог тогда подобрать. Видя, что я молчу, Дина с той же презрительной усмешкой развернулась, отыскала глазами Таню и удалилась.

Да, Дина была комсомолкой. Видимо, на жизнь смотрела просто, без философского глубококопания. Если, к примеру, мальчишки дерутся, то это лишь естественный гормонально-энергопотребный процесс, в котором было бы глупо отыскивать признаки злокачественных социальных язв. Ибо мальчишки дрались всегда, в этом – их простая петушиная природа. В фильме показаны реальные убийства. У нас же мальчики друг друга не убивают, а просто дерутся. Да, у нас сейчас перестройка, но пока, по-прежнему, социализм, а при социализме в «Зарницу» играют правильно, и никто никого реально не убивает.

Я подумал: да, девочкам, наверное, проще. Их, конечно, без спросу «мацают» всякие Жени Штицы, но это, может быть, не так опасно, а кому-то, возможно, и льстит. Девочек не останавливают на людных и на пустынных улицах (с почти 50 %-й вероятностью) незнакомые ровесники с неизменным вопросом: «Откуда?», за которым как бы ты ни ответил, следует пространный дальнейший допрос, отъём карманных денег, унижение, описание потенциальной витиеватой расправы и прочие «радости». Об их лица не разбивают в кровь кулаки, против них не используют перстни с шипами и кастеты. Перед их глазами не стоит плачущий в рекреации Киргиз, сосед по парте в 8-м классе. Он, конечно, дрался с этим безмозглым убийцей Шорниковым упорно и мужественно, но его кулаки в крови и слёзы его кровавые, и он жалок, несчастен и брошен в этой своей детской безутешности.

Всего этого я Дине в ответ на её вопрос конечно же не мог высказать.

Впрочем, я не обвинил тогда Дину в своём сердце за это её презрительное непонимание. Напротив, подумал: а может быть со мной что-то не так, и я чего-то недопонимаю в мироустройстве? Очевидно было, что живём мы с ней в разных мирах, но в этом никакой для меня новости не было, ибо по умолчанию она богиня, а я – простой, немощный смертный.

Эпизод 7. Рот в чернилах

Мы играли в баскетбол с 61-й школой. У них. И Дина-Таня пришли болеть. В баскетболе, по крайней мере, мне было что показать, и я старался изо всех сил. Когда-то позже Дина сказала обо мне в той игре, что я «прыгал, как кузнечик». Я тогда везде таскал с собой гитару (да и не только я, пожалуй; это в то время было не зазорно и едва ли не почётно). В раздевалке мы пели свежеподобранную «Скованные одной цепью» «Наутилуса».

В игре я был в ударе, хотя и не всё получалось. Чтобы блеснуть перед Диной техникой, вначале я водил в центре. Но тот плотный, невысокий, добрый восьмиклассник (не помню имени), что был в нашей сборной, напомнил мне, что разводят они с Димкой Васиным, а мне следует идти под кольцо на подбор (я же длинный). Кажется, в той игре мне удалось первому забросить мяч, с угла. Ещё Дима с длинного паса ушёл в отрыв и промазал, но я, пылая рвением, скакал за ним следом; подобрал и добил, кажется, даже – в одно касание, с лёта. Наверное, я, и правда, напоминал тогда кузнечика.

Думаю, мы тогда выиграли. А потом провожали девчонок. Таня с Диной в тот раз громко не веселились, были молчаливы и сдержаны. Прислушивались к нам. Но беседа не клеилась. Андрей Венчук в присутствии дам слегка пасовал и был зажат и аккуратно тих; его обычное смехотворство то ли пробуксовывало, то ли было откинуто на задворки. На кольце Афанасьева Дина с Таней сказали, что отсюда до их домов рукой подать, и они дойдут сами. Но мы для приличия постояли этой своей небольшой кучкой ещё минут пять. Начиналась зима.

Дина сказала:

– А мы видели вчера Игоря. Он шёл и курил.

Я не растерялся:

– Это была ручка.

– Ага! «Ручка»!

Андрей вставил:

– Такой затянешься…

– …и весь рот в чернилах, – мгновенно среагировал я. Все рассмеялись.

Было приятно, что за один вечер мне удалось продемонстрировать Дине свою курительную «взрослость», бойцовско-прыгучие качества, чувство юмора и находчивость. Я не был уверен, что она всё это по достоинству оценила, но надеялся.

Эпизод 8. Рука на струнах

Зимой во всей этой истории случилось что-то вроде кульминации. Я после уроков сидел в кабинете биологии на второй парте, лицом к кафедре и тренькал что-то навязчиво на гитаре. Как-то так вышло, что мы оказались с Диной вдвоём в кабинете. Она уже была одета в пальто своё, чёрное, с искусственно-меховыми оторочками. В кабинете биологии она чувствовала себя как будто по-хозяйски: то заглянет в лаборантскую, то ходит за кафедрой, молча, деловито. В конце концов, она подошла ко мне. Резко. Нас разделяла первая парта. Она протянула руку и положила ладонь плотно на струны. Гитаре наступили на горло. Это было эффектно. Было страшно, и было сладко (апогей сладости). Я оторвал глаза от гитары, от Дининой маленькой, решительной руки и посмотрел Дине в лицо. Она молча смотрела мне в глаза. Время всех этих игрушечных «всё!» было отброшено назад, роковая девушка молча и твёрдо требовала от меня слов. Я молчал. Я не выдержал её взгляда и опустил глаза. Попробовал пару раз бренькнуть. Глухо. Глупо. Дина не отнимала руки́ и ждала. Наверное, полминуты или минуту. Смотрела на меня. А я бессильно опустил голову… Потом так же резко отпустила руку, повернулась и быстрым, твёрдым шагом вышла из кабинета.

Кажется, я продолжил своё треньканье с той же громкостью ей вдогонку (но не уверен, возможно – нет). Спустя минуту я отставил гитару и подошёл к окну. Я хотел увидеть её. Но из кабинета биологии не было видно той части дорожки перед школой, по которой она обычно уходила домой.

После этого я пробыл в кабинете биологии, наверное, ещё час или два. Я переходил от окна к окну и смотрел на зиму. Белую, без чёрного пальто, с тихими воро́нами и отчуждёнными редкими младшеклассниками с цветными ранцами. Опять в этом своём одиноком, покинутом «богиней» храме. Со своей нелепой сладко-тоскливой грустью. Мне было сладко от осознания и от чувства, что я спровоцировал её на эти «серьёзные» жесты. Но то был край, предел моей любви. Что я мог сказать ей по этому её требованию?