Игорь Бордов – Походниада. Том 1 (страница 11)
Дина была как бы комсомольской активисткой, намеревалась стать педагогом и готовилась поступать в универ. Хотя, опять же, не являлась объективно в должной мере ни интеллектуальной, ни эрудированной, ни даже, кажется, усидчивой. Она была невысокая, с круглым лицом; слегка подшепелявливала. Русые, не очень длинные волосы, серо-голубые глаза, круто-выпуклый невысокий лоб. Фигура – гармоничная с ростом, наверное, «оптимальная». Единственный недочёт в фигуре: слегка круглились кнаружи голени, но на это мне указал спустя несколько лет Шигарёв, – сам я никогда не усматривал в этом изъяна. Она танцевала, умеренно заигрывала с мальчиками – как бы старалась изысканно язвить. Характер Дина имела, в целом, оптимистично-задорный, но всё же сквозь него проглядывала в серьёзные и полусерьёзные минуты плохо заретушированная мамина тётечность. Её же подруга, Таня Пьянкова, источала в мир как раз именно безоглядную, простую веселушность, под стать своему папе – я однажды его видел, и мы даже коротко пообщались. Таня жила в перпендикулярной к Дининому дому длинной 9-этажке, и эти две девушки-веселушки были что называется «не разлей вода».
В любом случае, с точки зрения разума, в этой Дине невозможно было бы усмотреть ничего, отчего не совсем простые ребятки (каковыми, каждый в своём смысле, являлись все мы четверо, – плюс неизвестно сколько их осталось в 3-й школе) падали штабелями. Разве что, виной всему была вот эта её, незаметная невинному глазу, если так можно назвать, «эротическая харизма».
Пару дней после того нашего первого взгляда, я ходил тускло, совершенно не представляя, что мне делать с обрушившимся на меня чёрно-золотым удушливым чувством. Но потом случился урок физкультуры, на который почему-то загнали оба наших класса. На том уроке каждый делал, что хотел. Я, к примеру, просто сидел на скамейке. А Дина бегала кругами по спортзалу. Я не знал, естественно, тогда, что она несколько лет занималась бегом. Я смотрел на неё не отрываясь, и меня прижигало, коагулировало и растворяло всё сильнее и сильнее. Бежала Дина грациозно и гармонично, уверенно, по-спортивному, широко, бесстрастно и раскрепощённо. В тот день, придя домой, я отправился в душ. Смывая с себя свой юношеский пот, долго, долго, я формулировал, невнятно вывербаливал наружу всё это неимоверной силы нечто, ворвавшееся в меня.
Папа в детстве (мне было лет семь) однажды задал мне вопрос: в чём смысл жизни? Впрочем, задал он его, конечно же, не мне, а пространству, солнечно-знойно-вечернему. Мы брели тогда по пылевой неровной дорожке с чёрно-слюдяными бликующими камнями среди пыли. Солнце садилось. Нас было двое. Мы брели к нашему саду-огороду, меж двух серых заборов.
Папа вопрос этот в воздухе том так и оставил. А я положил этот воздух в карман, и продержал в кармане 20 лет, пока Библия передо мной не открылась. Библия открылась, когда мне ударило 27. Это было в Просцово (я ту историю описал уже в других мемуарах).
А тогда, в 1988-м, мне было 15. С половиной. Я слушал на катушечном магнитофоне, который мне оставил брат Вадим, уходя в армию, оставленных им же Депешей Мод, и они пели: Little 15. (Впрочем, там что-то про несчастную погибшую девочку, кажется.) Да, 15. И в эти свои маленькие 15 я сформулировал тогда, стоя под душем: смысл жизни – это Дина Ежова. Вот та́к вот! – для меня сегодняшнего, понятно, это глубоко-ироничное восклицание, для тогдашнего – иронии не было ни на 0.0000001 %. И это трудно анализировать. И этому трудно дать оценку. «Феромоны», – промурлыкал надмевающийся своей еврейской псевдомудростью гедонистический Яков. Но даже Яков тогда в моей жизни отсутствовал. Не к родителям же идти с этим!
И что мне было делать со своим новообретённым смыслом жизни? Отправиться «мацать» Дину как Таню Смирнову? – даже краешек подобной мысли представлялся для меня кощунственным. Попробовать пробраться к 9-му «Б» на дискотеку и пригласить её на медленный танец? Наверное, где-то отдалённо это возможно, но как же, как это страшно! – по всем пунктам, начиная даже с того, как пробраться. Там, в этом 9-м «Б», такие ребята-герои… Маслуха, Юрик Стеблов, Мишка Руднев, Лёха Бармаков! А кто я? Тот самый Лошарик, над которым издевались все, включая вот этих четверых хотя бы, за то, что он, будучи «дистрофаном», на перекладине ни разу подтянуться не может! И все-то они, как Женя Линьков, уже кружком своим похабным её окружили, а мне, если я нос свой суну, сделают на моём носу «сливку»* [* – для непосвящённых, гематома, образующаяся на кончике носа в результате его плотного сдавления между межфаланговыми суставами II-го и III-го пальцев кисти]. И Дина, кстати, не исключено, в этом процессе уродования моего носа первая в очередь клокочущую встанет.
Может, попытаться поиграть с ней в гляделки, как с той белобрысой на троллейбусной остановке?.. Только, видимо, и остаётся.
Главное, непонятно, даже в случае положительной реакции, что с этим делать? Целоваться с девочками (не говоря о том, чтобы сексом с ними заниматься) я не умею и боюсь. А Дина – она же богиня. К ней даже пальчиком тихонько прикоснуться страшно. Такая вот случилась со мной… (беда? не беда? горе? не горе? радость? не радость?)… (любовь?) Да, обычно люди этим словом и называют эту вот штуку.
И это, конечно, сладко. Даже ревность светло-печальна. Благосклонность – пляшущий, взрывной, ликующий восторг и щекочущая пряность в душе́. Пребывание в «храме» – чарующее таинство. «Храмом» сделались места её пребывания. А пребывала она для меня в основном в 12-й школе, в том самом месте, которое я никогда особо не любил, поскольку оно было местом нелюбви, пренебрежения, человеко-звериной глупости, порой опасности и унижений, отчуждённого многоглоточного детского шума, тусклой повседневности. Знания я любил, но не до такой степени, чтобы благосклонно сносить всё остальное. Теперь же это место сделалось «храмом», ибо тут ступала её нога, витал незримо её дух и предметы освящались её даже случайными прикосновениями.
Однажды осенним вечером я каким-то образом оказался один в пустом спортзале. Я стоял с баскетбольным мячом напротив кольца, чуть дальше штрафной линии справа. Я прислушивался к звукам школы. Вечером классов было меньше, детский шум случаен, отдалён, сдавлен. Во всё это прокралась позднесентябрьская пахучая змеиная осень, прокралась и расплылась, надавила. Её прохлада мною воспринималась как теплота крови, тихая, слабо-аукающая. Я был поражён изменениями, произошедшими во мне. Всё стало восприниматься иначе. Вот эта осень, к примеру, стала «священной». Её теплота – загадочно-благородной. Я испытывал единение с этой доброй осенью. Под электрическим светом фонарей вяло шевелились её жёлтые берёзовые листья и передавали мне свой тихий восторженный секрет: твоя богиня была здесь сегодня, она проходила под нами, и мы шелестели ей. Я двигался медленно и слушал, слушал, внимательно и зачарованно слушал звуки «храма». Потом я ударил мячом о зелёно-красно-белый пол спортзала. Мяч издал свой банальный звеняще-резиново-деревянный звук и снова оказался в моих руках. Я ударил ещё раз и посмотрел на кольцо. Пребывая в сладостном гипнозе, я молвил вполголоса в пространство «храма»: «Сейчас если попаду, то…». Я не знал и сейчас не знаю, что значило то «то». Посвящение жизни этой «богине любви»? Постановление точки под всем тем, о чём я подумал и сказал тогда, стоя в ду́ше? Просто обозначение, принятие того, что всё это правда, материализация Чувства в виде какого-то вот такого знака? Пожалуй… С одной стороны, я понимал всю смехотворную неопределённость и этого придуманного мной обряда, и значения этого моего «то». С другой, я испытывал некую зубосдавленную решительность и ответственность, как попать-не попасть в грудь противника на дуэли. Я бросил и попал, чисто, гладко. Моё тело спружинило легко, как у сильной большой дикой кошки. А мяч в сетке победоносно сказал: вшшШ.
Я положил мяч в Шурикову кладовку, и отправился наружу, на дорожку перед школой, под берёзово-жёлтые фонари, слушать их магический заговорщический шёпот про меня и мою богиню.
Дина при встрече со мной в разных школьных коридорах вела себя по-разному. Иногда игнорировала этот мой однозначный и в то же время в высшей степени неопределённый взгляд; часто, если случалось перекинуться словами, весело язвила в своей манере; но иногда её ответный взгляд делался тяжёл, печален и вопрошающ. Когда такое случалось, меня охватывала волна бешеной эйфории. Я приходил домой, блуждал по своей комнате, как будто бы пребывая в счастливой, забывшей обо всём на свете невесомости. Видимо, это и было целью моего «поклонения», моей тогдашней любви: ответный понимающий и вопрошающий о конкретике взгляд. О моей любви знают и каким-то миниатюрным краешком принимают её! Вот он – верх счастья! Не нужны никакие поцелуи, слова, общение, обещания, объятия, подавно – секс, а только это: ответный печальный, открытый взгляд.
Всё это, конечно, было глупо. Но ничего иного со своей любовью я поделать не мог. Приходил в школу, каждый день надеялся её встретить; если меня игнорировали – расстраивался, если привечали – приходил в восторг, если не удавалось повстречаться или увидеть – тихо грустил.