Игорь Бондаренко – Astrid (страница 56)
— Я только гляну…
— Ты совсем с ума сошел, — закричала мама. — Я тебе гляну!..
Пришлось снова сесть на лежанку. Сколько продолжалась бомбежка? Мне казалось очень долго. Когда все наконец затихло и мы вышли из погреба, в воздухе сильно пахло порохом. Но никаких зарев над городом не было. «Фугасные, наверно, бросал».
Из погребов, из щелей выходили люди. Улица огласилась голосами:
— Не знаете, где бомбил?
— Я думала — конец света!
Каково же было всеобщее удивление, когда выяснилось, что на город не упала ни одна бомба. То ли из-за сильного огня зениток (их действительно было много, и били они, не жалея снарядов), то ли еще по неопытности в ночных полетах, немецкие самолеты побросали бомбы за городом, на огороды.
У нас с матерью тоже был огород. Бывали мы там редко. Мать все время на заводе: с началом войны рабочий день стал ненормированным. Сам я на огород не ходил. Но сразу после этой ночи, на следующий день, мы выбрались с матерью и пошли. Прихватили с собой тачку.
Тачка легко и мягко катилась по пыльной дороге. Мы шли уже больше часа. Мать немного притомилась, и мы присели передохнуть. Тут я обратил внимание на то, что в стороне от дороги подсолнухи как будто полегли. Отчего бы это? Я встал и пошел в ту сторону. Метрах в двухстах от дороги свежей чернотой зияла воронка. Она была побольше той, что я видел у переезда на Камышановской. Неподалеку от воронки валялся тяжелый зубчатый осколок.
Подошла мать, увидела воронку.
— Страхота-то какая…
— А все-таки они не прорвались! — сказал я, и чувство, похожее на гордость, шевельнулось во мне. Будто это не зенитчики, а я заставил немцев сбросить бомбы за городом.
Огород наш сильно зарос бурьяном. Он был серо-зеленым от налета пыли. Среди бурьяна краснели помидоры, желтели дыни. Полосатые арбузики — небольшие, но тонкокорые и сладкие — густо были рассыпаны по огудине.
Мы нагрузили тачку и тронулись в обратный путь.
Осколок я захватил с собой. Показал ребятам. Меняйло сказал:
— Мой батя говорил, что все бомбы делают на заводах Круппа…
Мне показалось, что осколок не произвел на ребят такого впечатления, как на меня, и это меня удивило. Только Юлька сказала:
— Вот гады!..
К осени война подошла совсем близко к городу. Тем не менее первого сентября мы, как обычно, пошли в школу.
Учение никак не шло нам в голову.
Воздушные тревоги теперь случались почти каждый день. Чаще налетали на Ростов. Но на Таганрог тоже сбрасывали бомбы. Один самолет я видел так четко, так близко, как никогда прежде.
Был пасмурный день. Не то чтобы небо затянуло хмарью. Просто было облачно. И облака низко висели над землей.
Загудела тревога, и нас отпустили с уроков. Вскоре стали стрелять зенитки — теперь уже я различал, где зенитки, а где бомбы… Из-за облаков слышался гул моторов. И вдруг в просвет между облаками как бы вывалился самолет. «Дорнье-219». Двухмоторный бомбардировщик, с двойным хвостовым оперением. Я узнал его! В школе в военном кабинете у нас висели картинки всех немецких самолетов. И этот «дорнье» я видел тыщу раз.
Он вывалился из облака и был совсем как на картинке. Шел он низко. Я бы сказал, нахально шел. И тут от него отделилось что-то… Одна, две… три… Бомбы!..
Взрывы их слились с лаем зениток. Лай этот усилился, как только «дорнье» вывалился из облака и стал виден от кабины, где сидели летчики, до хвоста, на котором так же, как и на крыльях, были нарисованы черно-белые кресты.
Прежде чем «дорнье» успел скрыться в другом облаке, из него повалил дым, черный и густой. А на другой день мы бегали за город смотреть на то, что осталось от этого «дорнье». Кабина смята в лепешку, левое крыло оторвано и валялось метрах в пятидесяти, хвост обрублен. Летчиков уже не было. Видно, их вытащили и похоронили.
Сводки Совинформбюро становились все тревожнее. В них назывались все новые и новые направления. И все-таки еще не верилось, что немцы дойдут до Таганрога.
Кое-какие предприятия эвакуировали еще в августе, металлургический завод работал по-прежнему. Если кто и был эвакуирован с завода, то это коснулось немногих. Мартеновские печи не вывезешь. Во всяком случае, сделать это очень сложно.
Девятого октября по городу разнесся слух, что немцы выбросили воздушный десант где-то возле Федоровки, между Таганрогом и Мариуполем. А как же Мариуполь? До этого в сводках его ни разу не упоминали. Не упоминали и Бердянск. А ведь он еще западнее Мариуполя. Уже позже, значительно позже я узнал, что немцы, танковая группа Клейста, внезапно прорвались вдоль побережья Азовского моря и с ходу захватили и Бердянск, и Мариуполь. С этой стороны мы немца не ждали. По нашей ребячьей стратегии, он должен был идти со стороны Донбасса. Но Донбасс-то наши не отдадут! Вот почему и была вера: не дойдут немцы до Таганрога. А тут вдруг они в Федоровке! Воздушный десант!
Мать прибежала с завода: «Всем дают расчет… Эвакуируемся, сынок… Немец не сегодня завтра будет в городе!..»
Но на другой день прошел слух, что воздушный десант уничтожен. Поступило распоряжение всем снова явиться на завод. Завод продолжает работать.
Эшелоны с каким-то оборудованием уходили со станции. Последний ушел четырнадцатого октября. Четырнадцатого же немцы перерезали дорогу на Ростов. Матери дали расчет на заводе пятнадцатого.
Никогда не забуду день шестнадцатого октября. Уже с утра все знали: будут взрывать заводы! Часов в девять тонко звякнули стекла в окнах, оглушительно бабахнуло. Началось?.. Но нет. Это открыла огонь батарея дальнобойных орудий, установленных в порту. Били они здорово. Все дрожало кругом. Снаряды с воем проносились над нашими головами где-то в вышине. И, судя по глухим, едва различимым разрывам, падали далеко за городом.
Но вот колыхнулась под ногами земля. Звук был такой, как в самый сильный гром. Затем последовал второй удар, третий…
Часам к двум все затихло. Ни стрельбы орудий, ни взрывов. Только черный дым стлался над городом. Всех охватило оцепенение. Время, жизнь будто остановились.
На Степке́, откуда-то из переулка, появились трое военных…
— Немцы! Немцы!..
— Да какие же это немцы?
— Наши это, наши!..
Не так просто было сразу узнать, немцы это или наши. В шинелях, в касках. Мы ведь еще не видели ни зеленых немецких шинелей, ни фуражек с высокой тульей…
Это были наши.
— Куда же вы теперь, ребята? Немцы ведь, говорят, уже с Николаевского переезда в город вошли. Побьют ведь вас!.. Ни за что пропадете… Переодеться бы вам да схорониться…
Красноармейцы были молоденькие, но, видно, уже хлебнули войны. На лицах не то испуг, не то смертельная усталость.
— Как же так, мать?.. Нехорошо это… переодеться… Мы ведь присягу давали…
— Побьют ведь вас… Ни за что пропадете… Что вы сделаете втроем? У них вон какая силища… Пересидите… А там, бог даст, наши вернутся… И тогда уж сообча…
У каждой женщины сын или брат на фронте. Может, и они где-то так. Ужасно было жалко этих молодых ребят. Действительно, побьют. Пропадут ни за что!
— Никак, мать, нельзя, — сказал старший, с треугольничками на петлицах.
И пошли они, трое, гуськом за командиром навстречу смерти, а мы смотрели им вслед. И Спирка стоял рядом со мной и смотрел.
Через некоторое время со стороны порта снова послышалась пальба. Видно, немцы уже вошли в город и расправлялись с теми, кто пытался уйти морем.
Не помню, спали мы в эту ночь или нет. Зато утро помню четко.
Утро выдалось солнечным. Солнце взошло как ни в чем не бывало. Стояла осенняя стынь, близкая к морозцу: воздух до того прозрачен, будто и нет его вовсе.
Немцев на Амвросиевской еще никто не видел. Я вышел на улицу. Со стороны Степка́, сгибаясь под тяжестью двух ведер, шел Меняйло.
— Чего стоишь? Бери ведра… Склад под заводом овощной не сгорел. И капуста там, и огурцы соленые… Я щас еще побегу…
И заспешил во двор.
— Мам, Меняйло говорит, под заводом капусту квашеную дают…
— Кто дает?
— Ну, не дают… Просто склад с соленьем остался, ну и берут, кто хочет… Дай мне вёдра…
— Одного, сынок, тебя не пущу, вместе пойдем… Под заводом я увидел первых немцев. Их было двое.
Мы с матерью шли по одной стороне улицы, они — по другой. В зеленых мундирах, без шинелей — будто осенняя стынь им нипочем. Щеки розовые. Оба молодые, рослые. На петлицах молнии — теперь каждый пацан по кино знает, что это означает «СС». На рукавах мундиров вшитая черная полоска, и что-то там белым написано. А написано там было «Адольф Гитлер». В Таганрог вошла эсэсовская дивизия «Адольф Гитлер» — одна из самых отборных гитлеровских частей. Действительно, она была отборной. Молодые. Блондины. Во всяком случае — светлые. Ниже ста семидесяти пяти сантиметров ростом в эту дивизию не брали.
Шли они строго. Чеканным шагом, как на параде. Шаг их отдавался в холодном воздухе металлическим звоном.
После я видел много немецких сапог. И на мертвых, и так. На каблуках и на носках у них были прибиты металлические подковки. Почти всю Европу уже захватили, а все равно сказывалась немецкая черта — бережливость.
Немцы скользнули по нас взглядом. Совершенно равнодушно. И продолжали себе шагать. Мы для них были, как стены, как телеграфные столбы, как все другое, неодушевленное. В их взгляде я впервые почувствовал, что мы для них — не люди.
Мы с матерью не то чтобы на них глазели. Скорее, смотрели боковым зрением. Это было не простое человеческое любопытство. К нему примешивался естественный страх или чувство, близкое к нему. В газетах мы уже много читали о зверствах фашистов. И вот они, фашисты, перед нами. Всего через дорогу. Возьмут и застрелят… Но они не собирались в нас стрелять. Они шли себе и не обращали на нас никакого внимания. Шли, прогуливаясь, осматривая, так сказать, достопримечательности еще одного взятого ими города, а может, и по какому-нибудь делу.