Игорь Бондаренко – Astrid (страница 54)

На нашей улице у каждого пацана и девчонки было прозвище: Дамочка, Сосиска, Меняйло, Купец Иголкин, Кнур. Прозвище давалось раз и навсегда. Улица с ее неписаными законами относилась ко всем одинаково беспощадно. На ней царила некая уличная справедливость. Не по происхождению, не по тому, кто твои родители, сколько они зарабатывают и как ты одеваешься, была тебе цена. Ценилось другое. Сосиска, Гарик Сопрыкин, был сыном начальника цеха. Хотя отец его был инженером — до войны это кое-что значило, — а у Шалого отца не было, точнее, никто этого не знал, и мать — прачка, но разве мог кто-нибудь сравнить Шалого с неумелым в играх, нескладным Сосиской? Такое и в голову никому прийти не могло.

Кроме прозвищ, были у ребят, конечно, и имена. И в том, как произносилось это имя, тоже выражалось отношение улицы к пацану или девчонке. Шалый был Спиркой, только мать почему-то звала его Спиридоном.

Я уже говорил, что прозвище давалось навсегда. А имя могло изменяться. Дамочку — мальчика из интеллигентной семьи — звали сначала Вовочкой. Потом — Вовой. И наконец, — Володькой. В ссоре, со зла, кто-то еще мог ему крикнуть: «Дамочка!» Но таких храбрецов с годами становилось все меньше. Сопрыкин же так и остался Гариком. Купца Иголкина звали Иван. Это был медлительный, степенный мальчишка.

Из девочек в нашей компании были Тамара Перебейкина — Отличница, Леночка — Огурец и Юлька. То место, которое среди ребят занимал Шалый, среди них по праву занимала Юлька. Она участвовала во всех ребячьих играх, стояла босиком на раскаленном асфальте, прыгала вниз головой с эстакады, и, хотя училась на «отлично», никто не называл ее отличницей.

Мы удивлялись: когда только она все успевает? Мало того, в восьмом классе она стала еще и пионервожатой.

С восьмого класса наши отношения с девчонками сразу изменились. Раньше мы бывали все вместе: и на море, и на улице. Первой выскочила из нашей компании Леночка Огурец. Сколько мы помнили ее, она всегда была такой пухленькой, мягонькой. После летних каникул — она ездила с родителями на Черное море — Леночка вдруг повзрослела, заметно выросла. Не вытянулась, а именно выросла. И то, что раньше было просто пухленьким, теперь превратилось в девичье, женское. Колька Фат с Буяновской улицы, у которого уже водились девочки, увидев Ленку, скабрезно улыбнулся:

— А Леночка и впрямь, как вкусный зеленый огурчик…

У Леночки первой появились кавалеры. И как только они появились, мы стали называть ее Ленкой, Ленкой Огурцом. Особенно нас злило то, что кавалеры эти были не из нашего края. Колька — с Черного моста, а Длинный Степан приходил даже с Собачеевки. Мы, конечно, подловили одного, а потом и другого и всыпали как следует. Ленка стала встречаться с ними где-то в городе.

Вскоре она и вовсе потерялась из виду: родителям ее дали квартиру на улице III Интернационала, в другом конце города.

Мы все менялись, взрослели. Время брало свое. Изменилась и Юлька. Она не играла больше с нами в «отмерного», не лазала в чужие сады, а когда однажды, играя в «латки», я настиг ее, схватил и руки обожглись о два маленьких твердых яблока под ситцевым платьем на груди, она перестала играть и в «латки».

Как-то само собой пошло, что многие из нас стали звать ее Юля.

В своем рассказе я как будто забыл о Шалом. Он действительно в это время занимал в нашей жизни мало места. Единственно, где мы по-прежнему сталкивались с ним, это игры в «пожарчика», в «пристеночку», в «орла и решку». Все эти игры на деньги были тогда на Касперовке в ходу. Играли, конечно, по маленькой, на копейки, сэкономленные из денег, которые родители давали нам на завтраки. Но как бы там ни было, кое-какие суммы все же собирались, а так как мы их почти не тратили, а постепенно пускали в оборот, то суммы эти росли и уже исчислялись рублями.

Шалому в играх везло. Конечно, и в «пристеночке», и в «пожарчике» нужна была сноровка, меткость глаза, но в «орла и решку» ничего не требовалось, кроме везения, а Спирка выигрывал и в «орла». Это вызывало у ребят зависть, а у некоторых даже злобу. И так случилось, что недавний наш кумир стал вдруг «колченогим», «куркулем». Спирка тоже стал злобиться на нас. Хромота не мешала ему в драке, точнее сказать, почти не мешала. Руки у него были сильные, особенно правая, которой он все время опирался на палку. Когда Гарик однажды обозвал его жилой, Спирка ударил его. Потом за то же самое отделал Меняйло. Нет, Спирка не жилил, он играл честно. Все это знали. Просто нас ослепляла зависть. И Спирку это обижало, очень обижало. К сожалению, я не задумывался тогда над этим. Я понял это позже, когда стал уже взрослым. Никому из нас в голову не приходила мысль, что Спирке эти деньги нужнее, чем нам.

И вдруг новость: Спирка купил фотоаппарат. Это еще больше обозлило ребят. «Купил на наши деньги!» Ребята решили устроить ему бойкот — не принимать больше в игры. Но Спирка и сам перестал играть на деньги. Все свободное время он теперь отдавал фотографии. Сначала делал любительские снимки. Говорил спасибо, если кто-нибудь из желающих сфотографироваться давал ему за это кусок хлеба, намазанный вареньем, или кусок сала.

Спирка с матерью жили очень бедно, можно сказать, впроголодь. Мать стиркой зарабатывала мало. Мы звали ее глухой Акулиной — она плохо слышала.

Наверно, потому, что она была малограмотной, ей очень хотелось, чтобы Спирка «выучился». После семилетки, по ее настоянию, он пошел не в ФЗУ, а в восьмой класс. Учился Спирка ни шатко ни валко. Но из класса в класс каждый год переходил. В сороковом году закончил десятилетку.

К этому времени он научился хорошо фотографировать. Можно сказать, профессионально. Ни одна свадьба, ни одно семейное торжество, приезд дорогого родственника теперь в целой округе не обходились без Спирки. Это был удобный, «домашний» фотограф. Позовут — он всегда придет. Безотказно. И запрашивал меньше, чем в фотографии (тогда говорили не фотоателье, а фотография).

Сейчас, по прошествии многих лет, вспоминая это время, могу сказать честно, что из всей нашей компании только Юлька всегда относилась к Спирке ровно, без зависти, доброжелательно и, я бы даже сказал, ласково.

Шалый это чувствовал, видел. Не мог не видеть. За это ли он полюбил Юльку? Мы часто говорим и пишем: любовь слепа… мы не знаем, за что любим… любим и всё. Конечно, любовь бывает разная. Бывает и глухой и слепой. Но бывает и зрячей.

Я тоже был влюблен в Юльку. Я влюбился в нее после седьмого класса. Она училась в девятом и считала меня пацаном. Это, конечно, обижало.

Она была «черненькой» — смуглой, черноволосой, а глаза синие. Я разглядел их, когда влюбился. Раньше, когда мы купались в море, глаза ее при солнечном свете отливали зеленым. Так мне казалось. Впрочем, я никогда не присматривался, какие у нее глаза. Знал только, что глаза у нее живые, озорные. Есть глаза неподвижные. А есть постоянно меняющиеся, искрящиеся, переливающиеся. Такие глаза были у Юльки. А оказывается, они у нее еще и синие.

Я, как сейчас, вижу Юльку в строгой синей юбке и в белой блузке или в крепдешиновом платье, которое ей справила мать к выпускному вечеру. За всю мою последующую довольно долгую жизнь я еще два раза видел такую совершенную женскую фигуру.

Естественно, что в Юльку был влюблен не только я. И хотя она ни с кем не «ходила», все же мы не могли не замечать, что она отдавала предпочтение Спирке.

Спирка с матерью жил в старом флигеле. После того как с ним случилось несчастье, редко кто бывал в этом флигеле из ребят. Но мы знали, что весь закуток, где стояла Спиркина кровать, вся стена увешана фотографиями Юльки. Шалый любил Юльку той первой юношеской любовью, которая больше никогда не повторяется. Именно в эту пору совершаются самые высокие поступки во имя любви. И случаются трагические развязки, если любовь безответна.

Конечно, были и другие причины (о них я еще скажу), которые заставили Спирку поступить так, как он поступил. Но среди этих причин не последней была любовь.

Началась война. Она поделила жизнь каждого из нас на две половины. И это деление будет существовать для нас, пока мы живы. И сегодня мы говорим: это было до войны… это — после войны. И дело не в том, что в жизнь каждого из нас и наших близких война внесла трагическое, непоправимое, незабываемое. Война изменила нашу психологию. Мы просто стали другими людьми, мы по-другому стали смотреть на мир и понимать его.

Спирка в сорок первом году уже работал в фотографии. Юлька кончила десять классов. Я — восемь.

Спиркиных сверстников призвали в армию. Спирку, конечно, не взяли. Были призваны многие старшие возрасты. Из каждого двора кто-то уже ушел, а кто-то уходил на фронт. Спирка был нарасхват: каждому хотелось запечатлеть дорогого человека — сына, мужа, брата. За эти фотографии Спирка деньги не брал. Но я тогда не знал об этом.

Как только началась война, мы больше не играли в наши любимые игры. Никто не запрещал нам. Это вышло как-то само собой.

Первое время мы слонялись, не зная, куда себя деть. Даже бухта больше не привлекала. Но вскоре нашлось дело и для нас. Поступило распоряжение рыть щели. На Касперовке их рыли прямо на улицах. С лопатой раньше мне почти не приходилось иметь дело. Поэтому в первый же день я в кровь растер руки. Но потом на ладонях появились затвердения, мозоли. Лопата уже не казалась такой тяжелой. Работали, в основном, такие, как мы: еще не юноши, но уже и не пацаны.