Игорь Бондаренко – Astrid (страница 53)

— Зачем этот балаган? Я — военнопленный, а не дезертир.

— Ну, хорошо, — согласилась Ларсон. — Только никуда не уходите отсюда. Обещаете?

— Обещаю.

Астрид вышла на улицу. В городе стоял шум — людской говор, рев машин, танков.

Ларсон добралась до дома. Замок в квартире был сломан. Все вещи перевернуты: платья изорваны, стекла выбиты, мебель попорчена. Но записки в тайнике, в сарайчике, сохранились.

ОТ АВТОРА

Астрид Ларсон принадлежала к тому поколению интернационалистов, которое в годы Отечественной войны, не колеблясь, встало в ряды защитников нашей Родины.

В советской разведке она была не единственной женщиной. Рут Вернер работала с Рихардом Зорге. Позже пути антифашистской борьбы свели ее с другим замечательным советским разведчиком — Шандором Радо.

Рашель Дюбендорфер была ближайшей помощницей Шандора Радо. Обе они сейчас проживают в Германской Демократической Республике.

Ильза Штёбе, немецкая журналистка, еще с 1931 года работала на советскую разведку.

Разные пути привели этих женщин на смертельно опасный, но единственно верный, как они считали, путь. Многие из них погибли.

Интересны в этом отношении мысли Ганса Генриха Куммерова, немецкого антифашиста, казненного в каторжной тюрьме в Галле 4 февраля 1944 года.

«Выражение и понятие «шпион», «шпионка» в обычном смысле не отражают сущности моего поведения, как и тысяч других людей, уже с 1918 года, — писал Куммеров. — Это поведение, позиция, образ действия органически возникли в коммунистических и сочувствующих им кругах с тех пор, как коммунистическое мировоззрение нашло свою родину в России. Речь шла о том, чтобы содействовать ее техническому развитию и оснастить в военном отношении для защиты от соседей, откровенно алчно взирающих на эту богатую, перспективную страну, население которой составляли замечательные, идеальные по своему мировоззрению люди, но еще слабые в области техники. С этой целью их друзья во всем мире помогали русским единомышленникам делом и советом, передавая все необходимые им знания.

Все мы знали, что они никогда не будут использованы против миролюбивых народов, а послужат только для обороны, что является морально оправданным».

Эти слова, мне представляется, могут служить ключом к пониманию психологии антифашистов, бойцов-интернационалистов, имена которых уже назывались.

Судьба Астрид Ларсон сложилась можно сказать счастливо. Двадцать два месяца она проработала в годы войны в Таганроге в стане врага. О некоторых ее делах подробно рассказано в повести. Ей удалось также добыть ценные сведения о структуре разведывательных и контрразведывательных органов гитлеровской Германии на оккупированных советских территориях, о методах промышленного шпионажа, которым широко занималась фашистская разведка, о новых видах оружия, которое производилось на «Азовстали» в Мариуполе и в Запорожье. Эти предприятия в годы оккупации были филиалами промышленного концерна Круппа.

Советской разведчице удалось узнать план эвакуации Таганрога. К вывозу было намечено оборудование заводов. Гитлеровцы намеревались вывезти также всех рабочих с семьями. Остальное население города намечалось двумя колоннами выгнать в поле без вещей. О дальнейшей судьбе этих людей ничего не было сказано.

Все заводские здания и все большие дома в городе должны были быть взорваны или сожжены.

Стремительное наступление Красной Армии в августе 1943 года, окружение таганрогской группировки немецкой армии сорвали эти планы.

До самых последних дней Ларсон жила в Москве. Родина Октября стала для нее второй родиной, с которой она прожила свои самые трудные, но и самые счастливые годы.

Каждый год в День Победы она приходила в сквер возле Большого театра, где по традиции собираются участники Великой Отечественной войны. Над головами фронтовиков нередко можно увидеть транспаранты, плакаты, эти своеобразные «знамена» мирного времени, на которых начертаны номера полков, дивизий, армий. Но у нее не было ни полка, ни дивизии, ни армии. Профессия разведчика такова, что ему приходится зачастую бороться в одиночку, умирать не под своим именем, как это случилось с выдающимся советским разведчиком Львом Маневичем.

Среди участников войны, собиравшихся у Большого театра, Астрид Ларсон как-то выделялась. Она всегда приходила сюда в строгом черном костюме, а на ее груди среди многих наград обращал на себя внимание орден Красного Знамени, старого образца, без орденской планки.

ПРИГОВОР ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

Все звали его Спирка, но в рабочем поселке, на Касперовке, за глаза называли Шалым.

До того, как с ним случилось несчастье, авторитет его среди ребят был непререкаемым.

Когда играли в «белых» и «красных», он всегда был красным. Однажды «белые» захватили его и пытали. Самой страшной пыткой было стоять на раскаленном асфальте босыми ногами. После этого подошвы становились черными, как бы обугливались. Немногие выдерживали больше минуты. Он выстоял целых пять.

Каким наслаждением было потом прыгнуть с асфальта на зеленую траву. В самый сильный зной, когда, казалось, плавились даже камни, трава оставалась прохладной.

Вечером мы любили играть в жмурки. И здесь Шалый отличался. Жмурился он честно, не подглядывал, но редко кому удавалось, чтобы он не застучал его. Ему не было равных в беге.

Когда играли на Степке́ в футбол и к нему попадал мяч, никто не мог за ним угнаться.

Бил он по воротам накатом, в угол. Штанг и верхней перекладины на Степке́, конечно, не было. Место ворот обозначали два камня. Если мяч шел верхом и голкипер пропускал его, все тотчас же кричали:

— Нечестно!

— Не по правилам!

— Я не достал!..

Вот потому Шалый и бил накатом, в угол. Тут уж ничего не скажешь, и слепому видно.

Степко́м на Касперовке назывался большой пустырь. Раньше там стояла церковь. В двадцатые годы ее сломали. Собирались построить клуб, но так и не построили. Теперь на этом месте школа, огороженная каменным забором. Есть большой школьный двор, но я никогда не слышу оттуда голосов ребят, играющих в футбол. Ранней осенью и весной, когда солнышко уже пригревает, во время перемен из-за каменного забора доносится ребячье многоголосье. Но как только кончаются уроки, на школьном дворе, как говорится, ни души ни лялечки.

Степо́к же был любимым местом наших игр, нашей вотчиной, нашим царством.

Степо́к и бухта. Мне казалось, что эта бухта существовала всегда. Уже позже я узнал, что ее построили в то же время, что и металлургический завод, в конце прошлого века. По мелководному Таганрогскому заливу тогда прорыли канал, чтобы корабли могли подходить прямо к заводу. В бухте с эстакады из железнодорожных вагонов в трюмы кораблей грузили не только металл, но и донское зерно, которое свозили сюда со всей округи. В то же время, когда нам было по двенадцать — четырнадцать, в бухте стояло всего три бота подсобного рыболовецкого хозяйства завода. Летом, когда кончалась весенняя путина, бухта становилась нашей.

Она учила нас мужеству. Головокружительно страшно было прыгать с эстакады вниз головой. Большинство наших прыгало только с нижних балок. Те, что похрабрее, — с середины. Самые отчаянные иногда решались сигануть с самого верха. Отсюда, с верхней площадки, куда подавали вагоны под разгрузку, страшно было даже смотреть на воду. И в относительно тихую погоду меж сплетений железобетонных балок, поддерживающих крышу, здесь зловеще подвывал ветер.

С эстакады прыгать было опасно. Под водой скрывались рельсы разрушенного причала. Надо было хорошо знать каждый метр у мола, чтобы решиться прыгать. И чем выше, тем опаснее, тем вероятнее было промахнуться, промазать и врезаться!

Один врезался — сразу насмерть. После этого случая никто из нас не решался прыгать с самой верхней площадки, а Шалый прыгал. Недаром его звали Шалый.

Как бы сложилась его судьба, не случись с ним несчастья — трудно сказать. Во всяком случае, война не обошла бы его. Он был немного постарше нас всех. Кажется, с двадцать второго года.

Шалый прыгнул тогда с верхней площадки на спор. Уже у самого дна ударился о рельс. Когда вынырнул, вода вокруг тотчас окрасилась в красный цвет. Он не кричал от боли, только вылезти на причал сам уже не смог. Мы вытащили его за руки.

Кровь так и хлестала из рваной раны на ноге. Я никогда не видел, чтобы так била кровь. Мы все перепугались, не знали, что делать, и, не окажись поблизости моториста с «Буревестника», Шалый, наверное, изошел бы кровью, прежде чем кто-нибудь из нас додумался бы побежать наверх и позвать кого-нибудь из взрослых.

Моторист был крепким, мускулистым дядькой с рыжими усами. Он взял Шалого на руки и понес наверх. Мы испуганной стайкой карабкались по косогору следом.

К счастью, вскоре на пыльной дороге показалась подвода, запряженная парой лошадей. С нашей помощью моторист уложил Шалого на попону и крикнул возчику:

— Гони!

В воздухе звонко свистнул кнут, лошади рванули с места и вскоре скрылись за поворотом. А мы, понурые, поплелись домой.

Шалый пролежал в больнице четыре месяца. Раза два мы навестили его. Но каникулы кончились. Нам много задавали. А после уроков ждала улица.

Спирке сделали три операции. Наконец он вышел из больницы. Без костыля он теперь ходить не мог. Странно было видеть Спирку хромым. С палкой. Как старик. Шалый привык быть заводилой, а теперь сторонился нас: он не мог больше участвовать в тех играх, в которых всегда был первым.