Игорь Бондаренко – Astrid (страница 37)

— Когда я учился, немецкие университеты были отравлены гнилым либерализмом. Уже на улицах совершалась наша национальная революция, били евреев, коммунистов, социал-демократов, а наш университет был похож на дом с заколоченными окнами, куда не проникал свежий ветер. Поэтому я и бросил университет. Учеба в университетах — лишняя трата времени. К знаниям нужно подходить избирательно. А в университетах тебя пичкают манной кашкой, сдобренной гуманистическими слюнями.

— Я боюсь за ваше движение, Эрвин.

— Боитесь?

— Да, боюсь… Боюсь, что оно не даст никаких плодов. Ничто не может вырасти на голом месте, на сухой почве. Согласитесь, большевики сумели за короткий срок добиться многого. А почему? Потому что их метод, их подход зиждется на другой основе: взять все лучшее, накопленное человечеством.

— Я уже говорил вам однажды: вы настоящий большевистский агитатор.

— Трезвая оценка ситуации — залог успеха. А мне кажется, вам, Эрвин, не хватает этого.

— Я просто получаю удовольствие, разговаривая с вами! Нет-нет! Это не дежурный комплимент. Я это говорю совершенно искренне. Среди людей, которые меня окружают, нет таких. Одни меня боятся, другие — просто тупицы.

— По-моему, вы несколько неправы. Взять хотя бы капитана Урбана, он не глуп и, как мне кажется, не боится вас?

— Хотите, он будет бояться меня? — зловеще спросил Дойблер.

— Нет-нет, что вы! Вы не так меня поняли!

— И дался вам этот Урбан! — не скрывая досады, проговорил Дойблер. — Я уверен, Астрид, если бы вы решились поменять партнера, вы бы не пожалели. Еще ни одна женщина не пожалела, что легла со мной в постель.

Астрид поднялась.

— Вы знаете, что я не выношу пошлостей! — Лицо ее побледнело.

— Интересно, если бы я осенью сорок первого не взял вас под защиту, а отдал в казарму солдатам, вы сохранили бы свою надменность?

— Вы забываетесь, Дойблер: я родственница генерала Макензена!

— Нет, это вы забываетесь! — заорал Дойблер. — И мне плевать на генерала Макензена. Все, что вы говорили о большевизме, пахнет государственной изменой! А государственного изменника никто не может взять под защиту! — распаляясь, закричал Дойблер.

— Так-то вы мне платите за откровенность, — как можно спокойнее заметила Ларсон. Она вдруг расплакалась от нервного напряжения.

Дойблер смешался. Эту гордую женщину, которая так нравилась ему, он довел до слез!

— Простите, Астрид! Только я прошу вас впредь не злить меня и помнить, что у меня есть мужское самолюбие.

Дойблер достал сигареты и закурил.

— Ладно, не будем ссориться, — примирительно сказал он.

Астрид промокнула платком щеки, вытерла глаза.

— Не будем.

— Вот так-то лучше. Если бы вы согласились поехать со мной в Пятигорск, я бы занялся там вашим политическим образованием, а вы бы подучили меня шведскому языку.

— Кстати, где вы ему учились? — спросила Астрид.

— Нигде. Когда я бросил университет, то стал матросом и ходил два года на пароме из Засница в Треллеборг.

— Я сразу это почувствовала — язык портовых кабаков.

— Но вот вы и восполните этот пробел в моем образовании, я же сделаю из вас национал-социалистку. В великой Германии без этого вам будет трудно.

— После войны я намерена вернуться в Швецию, и учение национал-социализма мне ни к чему.

— Неужели вы думаете, что ваша страна может остаться в стороне от нашего великого движения?

— В моей стране нет даже подобной партии.

— Партия найдется. Там, где ступает нога немецкого солдата, всегда находятся люди, готовые идти с нами. Разве вы не видите, что так произошло в Норвегии, Дании, в Словакии, во Франции?

— Вы собираетесь захватить мою страну?

— Ну почему захватить? Я думаю, в самой Швеции найдется достаточно разумных людей, которые поймут, что они не могут вечно прятаться за картонную перегородку нейтралитета. Если бы вы последовали сейчас моему совету, примкнули бы просто к нашему движению, то могли бы у себя на родине занять высокий пост. В германской армии, насколько мне известно, нет шведских добровольцев. Есть голландцы, датчане, французы. Возможно, вы будете единственным представителем Швеции, принимавшем участие в великом восточном походе.

— Все это заманчиво, Эрвин. Но я все-таки не поеду с вами. На носу зима. Не самое приятное время для прогулок. Я собираюсь вернуться в Таганрог. Здесь у меня квартира с центральным отоплением. А оно, как известно, не работает. А ставить в комнате «буржуйку»…

— «Буржуйку»?

— Да. Так русские называют переносную печку. Она может быть сделана из обыкновенной бочки. Такие печки в ходу у русских были еще в гражданскую войну.

— Жаль. Очень жаль, что вы не хотите со мной ехать. Лучший дом в Пятигорске был бы вашим.

— Нет, Эрвин, я решила, я возвращаюсь в Таганрог.

— Вы будете жить на старой квартире?

— Да.

— Я обязательно разыщу вас. Мы еще поработаем вместе.

Глава восьмая

Таганрог стал глубоким тылом. В нем по-прежнему была расквартирована 111-я пехотная дивизия. Остальные части покинули город.

Прошлой зимой дальнобойная артиллерия, установленная по ту сторону Азовского моря, обстреливала побережье, немецкие позиции. Попадали снаряды и в городские кварталы. Русские вели методический беспокоящий огонь. По ночам над городом появлялись «швейные машинки» — так немцы называли легкие ночные бомбардировщики «По-2».

Осенью сорок второго года ни снаряды, ни бомбы не падали на город. Противоположный берег Азовского моря был захвачен германской армией. Аэродромы русских переместились на восток и юг на сотни километров. Для маленьких ночных бомбардировщиков Таганрог стал недосягаемым.

Вернувшись в Таганрог, Ларсон обратилась к генералу Рекнагелю, который по-прежнему был начальником гарнизона. Генерал предложил ей работу переводчицы при комендатуре. Ее непосредственным начальником стал помощник коменданта гауптман Шульмайстер. Она выполняла его разовые поручения. Ничего интересного не было. Лишенная связи и такого наставника, каким был для нее Кёле, Астрид просто не знала, куда приложить свои силы. Ларсон пыталась было собирать сведения о так называемых русских добровольческих подразделениях. Под благовидным предлогом как-то проникла в дом по Николаевской, где прежде размещалась разведывательная группа из русских. Но выяснилось, что теперь в этом доме на постое были немцы из аэродромного обслуживания.

Иногда на Петровской, на Николаевской и на других центральных улицах города на стенах домов она видела приклеенные наспех листки бумаги. Машинописью, а чаще от руки эти листки были заполнены текстом сводок Совинформбюро. Можно было встретить листки, вырванные из школьных тетрадей, на которых ученическим почерком аккуратно было выведено: «Вести с любимой Родины». Об этих листках, о подполье в комендатуре было немало разговоров. Рекнагель учинял время от времени разгон своим полицейским чинам, те в свою очередь делали разнос младшим, исполнителям. Устраивали облавы, расстреливали заложников.

Что делать? Искать связей с подпольем? Нет! Это было ей категорически запрещено.

«Я скучаю. Работы мало. Я не знаю, куда себя деть», — писала она Кёле.

«Каждому человеку нужен отдых. Пользуйтесь им. Я бы с удовольствием сейчас поменялся с вами — у меня дел невпроворот», — советовал Кёле.

«Похоже, что мы устраиваемся здесь надолго, — сообщал он в другом письме. — Говорят, зима на Кавказе мягкая».

Из этого письма следовало, что наступление германской армии на Кавказе остановилось, застопорилось.

Солдаты горнострелкового корпуса взобрались на Эльбрус и водрузили на нем знамя со свастикой, о чем торжественно возвестило берлинское радио, но это была скорее символическая победа, чем свидетельство серьезных успехов на Кавказском фронте.

В ноябре произошел эпизод, о котором много говорили в городе. На таганрогский аэродром по ошибке приземлился русский бомбардировщик.

Была низкая облачность. Штурман, видно, сбился с курса. Когда самолет сел, летчик выключил моторы. Аэродромная охрана открыла огонь по самолету.

Начальник аэродрома майор Везер приказал захватить самолет. По летному полю с разных концов к нему короткими перебежками стали приближаться немецкие солдаты. С самолета открыли огонь. Но стреляли почему-то не из пулеметов, а из пистолетов. Огонь из пистолетов, конечно, не мог быть очень эффективным: один солдат был убит, два ранены. Почему русские не стреляли из пулеметов, почему самолет не делал попыток подняться в воздух?

Стрельба русских заставила все же немцев залечь. Майор Везер, использовав рупор, предложил русским сдаться: «Сопротивление бессмысленно!» Но русские ответили на это предложение выстрелами. Зенитная батарея и зенитные пулеметы, охраняющие аэродром, были начеку: если русские попробуют подняться в воздух, огонь по самолету из всех стволов! — таков был приказ майора Везера. Но русские не делали попытки подняться в воздух.

Выждав некоторое время, немцы снова бросились на штурм бомбардировщика. Теперь уже по самолету бил бронетранспортер, вооруженный тяжелым пулеметом. Бронетранспортер медленно приближался к самолету.

Оттуда еще раздавались редкие выстрелы. Но вот и они смолкли. Стрельба затихла с обеих сторон.

Бронетранспортер приближался, а русские молчали. Осмелев, пехотинцы поднялись в рост и тоже двинулись к самолету. Ни одного выстрела.