Игорь Бондаренко – Astrid (страница 38)

Бронетранспортер подошел почти вплотную. Из него высыпали солдаты и бросились к самолету. Один запрыгнул на крыло. Вскоре бомбардировщик облепили человеческие фигурки, издали похожие на муравьев.

Все русские в самолете были мертвы. Тот, кто отстреливался последним, пустил себе пулю в рот. На гимнастерке под меховой курткой у него были петлицы старшего лейтенанта и орден Красного Знамени. В самолетных баках не было ни капли бензина.

Генерал Рекнагель приказал похоронить русских с воинскими почестями.

На похоронах по приказу начальника гарнизона были представители всех частей и подразделений, дислоцированных в Таганроге и ближайшей округе. Сам генерал сказал речь, которая была напечатана в немецкой и русской газетах.

«Солдаты! Эти русские умерли, как настоящие воины. Они предпочли смерть плену! Пропасть разделяет идеи национал-социализма и большевизма, но германская армия и германский солдат всегда ценили мужество, даже если его проявлял враг.

В наше грозное время, когда под Сталинградом и в предгорьях Кавказа решаются судьбы Европы и мира, немецким солдатам необходимо мужество, мужество и еще раз мужество! Оно должно заменить германскому солдату сердце.

Великая Германия выковала и вложила в ваши руки несгибаемый меч. Для нашей полной победы вы должны проявить несгибаемую волю и безмерную храбрость. Победа уже близка! Утроим же наши усилия. Вперед!»

Но буквально на другой день из короткой реплики, которой перебросился комендант со своим помощником в присутствии Ларсон, она узнала, что под Сталинградом случилось «что-то непредвиденное».

Через несколько дней уже ни для кого не стало тайной: отборная 6-я армия генерала Паулюса, а также некоторые части 4-й танковой армии Гота окружены русскими под Сталинградом. Хотя сводки последних дней были весьма туманными, что свидетельствовало о неблагополучии под Сталинградом, все же никто из немцев не ожидал такого поворота.

Русские армии, которые, по всем данным, должны были уже истекать кровью и сопротивлялись на пределе своих возможностей, вдруг перешли в наступление, и оно завершилось окружением огромной массы немецких войск.

К Ларсон, жившей в России, то и дело обращались офицеры комендатуры: откуда у русских столько сил? Тысячи русских были убиты на их глазах, тысячи и тысячи взяты в плен в сорок первом году! Не бесконечны же людские резервы у русских? Что она могла им ответить?..

Один офицер сказал: «Похоже, что русского мало убить один раз. Его надо убить дважды». И эта фраза стала ходовой.

В конце ноября прислал письмо Урбан.

«Я написал Вам несколько писем на ростовский адрес, но не получил ответа. Вы совсем забыли меня.

Я вспоминаю Таганрог. Наши встречи. Прошло совсем немного времени, но мне сейчас кажется, что все это было сном. Чудесным сном. Но сны кончаются. Как, впрочем, и жизнь.

На Кавказе идут тяжелые бои. Русские сопротивляются с невероятным упорством. Упорства им всегда было не занимать. Даже в первые дни войны. Но теперь они умеют не только умирать, но и воевать!»

Астрид удивилась, что военная цензура не вычеркнула эти строчки. Подумала о том, что Матиас неосторожен даже в письмах. Ларсон не знала, что письма военнослужащих германской армии, направляемые адресатам на оккупированной русской территории, не перлюстрировались. Перлюстрировалась только почта, шедшая в Германию. Действительно, от солдат на другом участке фронта или находящихся в непосредственной близости от фронта нелепо было бы скрывать то, что и так им известно. Другое дело — Германия. Родственники. Или письма, которые шли военнослужащим вермахта в Норвегию, Францию, Грецию. Им незачем было знать о настроениях на Восточном фронте.

Астрид не получила ни одного письма Урбана на свой ростовский адрес. Письма, наверное, пришли туда, когда ее уже не было в Ростове. Она тотчас же написала Матиасу.

«Это первое письмо, которое я от Вас получила. Очевидно, письма на ростовский адрес пропали. Я не забывала вас, Матиас, и не хочу больше скрывать, что постоянно думаю о вас».

И это было правдой. Но Урбан не получил этого письма. Оно не застало его на Кавказе.

— Фрау Ларсон? — Перед Астрид стоял пожилой санитар. Военная форма мешковато сидела на нем. Красные воспаленные глаза свидетельствовали о постоянном недосыпании. — Я передаю вам просьбу унтерштурмфюрера Панкока навестить его в нашем госпитале.

— Панкок? Он ранен?

— Если бы только ранен. Он ослеп. У него обморожены руки и ноги. Правую ногу пришлось ампутировать. Его привезли к нам слишком поздно.

— Но я… я не могу сейчас, сегодня!

— Панкок очень просил, фрау Ларсон. Грех отказать умирающему.

— Хорошо. Я приду. Где помещается ваш госпиталь?

— Не знаю, как называется улица. Это на выезде из города в сторону Мариуполя. Раньше там была русская больница.

— Я приду сегодня вечером после службы, — пообещала Астрид.

Госпиталь был переполнен. Кровати стояли в коридорах, и только узкий проход между ними позволял с трудом передвигаться. Стойкий запах карболки, йода, разлагающегося обмороженного мяса ударил ей в нос, как только она очутилась в этом коридоре. От этого запаха у нее закружилась голова. Сопровождавший ее врач, видно, заметил это.

— Вам плохо?

— Да. Мне что-то стало не по себе.

— Пройдемте отсюда. — Он завел ее в комнату старшей медицинской сестры, дал понюхать нашатырного спирта. Накапал валерьянки. Она выпила.

— Вам лучше?

— Да.

Панкок лежал в палате, где койки тоже стояли почти впритык.

— Вот сюда, фрау Ларсон. — Врач показал на угол, где лежал весь в бинтах Панкок. Там, где должна была быть правая нога, одеяло западало. На лице от бинтов были свободны только нос и рот.

В этом искалеченном невозможно было узнать высокого белокурого молодого человека, каким прежде был Панкок. Невольно щемяще дало себя знать чувство жалости, но Астрид постаралась тотчас же подавить его: зачем он пришел сюда, зачем все они пришли на русскую землю? Сколько загублено жизней?! Сколько лежит только в Петрушиной балке! А в Ростове?.. Это — женщины, старики, дети! Он не расстреливал?.. А кто стрелял по поезду, в котором она ехала в октябре сорок первого, кто гнался за ней в танке?..

— Можете присесть. — Врач пододвинул маленькую табуретку.

Ларсон не знала, как вести себя. Жалости к этому изуродованному человеку она уже не чувствовала, но не чувствовала и торжества от того, что возмездие свершилось. Уж слишком беспомощен был этот калека.

— Господин Панкок, к вам пришла фрау Ларсон. Я оставляю вас, фрау, меня ждут другие больные.

Врач ушел, а Астрид все еще сидела молча, не зная о чем говорить. И Панкок молчал. Затянувшееся молчание стало угнетающим. Наконец она услышала тихий голос Панкока.

— Это вы?

— Это я, Нолтениус.

Панкок снова замолчал. И он, видно, не знал, о чем говорить.

— Вы помните прошлый Новый год? — спросил он. — Бал. И мы танцуем… Неужели все это было?

Астрид молчала. Вдруг она услышала глухие рыдания, а точнее, не услышала, а поняла по тому, как стал кривиться его рот.

— Мне кажется, я прожил сто лет. Сто лет! — повторил Панкок. — Каждый день там, в котле, был подобен году. Вы, конечно, знаете, что я был под Сталинградом? — спросил он.

— Нет, я этого не знала.

— Мы все оттуда, — сказал раненый с перебинтованной головой, лежащий слева от Панкока. — Видения Апокалипсиса — слабая копия того, что нам пришлось пережить.

— Какая бескрайняя, какая ужасная, леденящая душу степь, — почти прошептал Панкок. — Ни одного деревца, ни одного кустика — бескрайний, безмолвный белый саван. И холод, холод!..

— Но не скажи, Нолтениус, там бывало не только холодно, но и жарко, и на земле, и в небе, — снова вмешался в разговор раненый с перебинтованной головой.

— Вы были вместе с Нолтениусом? — спросила Астрид.

— Не совсем. Он — на земле, я — в небе. Я — летчик, — пояснил раненый. — Мы возили окруженным грузы. А Нолтениус и его танки охраняли аэродром Питомник.

— А мне больше всего запомнился голод, — раздался еще один голос. — Мне казалось, что я никогда больше не смогу насытиться.

— Я вышел в рождественскую ночь — заметил третий, — и глянул на небо. Стоял жуткий мороз. И, казалось, даже звезды дрожали от холода. И мне вспомнились близкие. Отец-священник перед алтарем. Я почувствовал, что мои близкие сейчас молят бога сохранить мне жизнь, и мне стало теплее.

— Какой там бог! — вмешался четвертый. — Забыл разве, что перед Рождеством нам выдали шнапс и по куску свежей конины? Вот тебе тепло и свет.

— Я помню другое, — сказал Панкок. — Воронье. Сколько их было? Они собирались кучами. Они так отяжелели от человеческого мяса, что еле взлетали.

— И все-таки, камрады, счастье, что мы здесь, а не там, — сказал белобрысый раненый.

— Да, это верно, — согласился тот, который говорил о шнапсе. — Теперь мы будем жить. Если мы выбрались из этого ада, мы обязаны жить!

— Хорошо бы, — сказал летчик. — Но война еще не кончилась.

— Фельдмаршал[13] выручит генерала Паулюса и всех оставшихся там ребят.

«Они еще надеются, — подумала Астрид. — Они еще не знают, что Манштейн перенес свой штаб из Новочеркасска в Таганрог и это может означать только одно: на окруженной группировке поставлен крест».

— Я принесла вам, Нолтениус, яблок, — сказала Астрид и положила кулек на постель рядом с Панкоком.