Игорь Бондаренко – Astrid (страница 35)

С этого дня Астрид сама стала избегать соседей. А Васса Макаровна будто специально подкарауливала ее. И ее взгляд, полный презрения и ненависти, был красноречивее слов.

В Таганроге для Полины Георгиевны она была просто шведкой, которая оказалась в полосе военных действий. Васса Макаровна видела в ней изменщицу, вражину, пособницу убийц.

— Как притворялась-то при Павле, — говорила она женщинам во дворе. — Хорошо, что не дожил Паша до такого позора. Ведь любил он ее, любил. И мы ее считали своей.

— А что ей делать, как жить? Не по своей ведь воле к немцам попала, — возразил кто-то.

— Не скажи! Не по своей? А куда это она в октябре прошлого года смоталась? А потом с немцами явилась. Ненавижу!

Ларсон старалась приходить домой поздно. Прошмыгивала темными подъездами в дом, потихоньку поднималась по лестнице на второй этаж и запиралась на все замки.

Урбана попросила не приходить к ней.

Он был удручен, растерян и печален.

— Но почему? — спрашивал он. — Что случилось? Хотите, я поговорю с этими женщинами, объясню им?

— Что вы можете объяснить? И на каком языке вы с ними будете говорить? Для них вы — немец, враг! А я — продажная.

— Но так же нельзя, Астрид! Тогда вам надо съехать с этой квартиры.

— Я привязана к этому месту, Матиас. Я жила здесь с Олечкой, с Павлом! — Не могла же она объяснить ему истинную причину, которая заставляла ее жить в этой квартире и стоически все переносить.

Иногда она оставалась ночевать в хозяйственном отделе. В приемной майора Неймана стоял диван, готовый ее всегда приютить. Это не ускользнуло от внимания доктора Оберлендера.

— В Таганроге я предлагал вам комнату при отделе, но вы отказались. Кроме того, вы здесь обходитесь без прислуги. Или вы так уже втянулись в солдатский быт? — иронически спросил он.

— Разве вы не знаете, доктор, сколько у меня сейчас работы? Бывает так, что у меня не хватает сил дойти до дому.

Работы действительно было много. Ростов стал перевалочной базой для группы армий «А», которую возглавлял генерал-фельдмаршал Лист, и для группы армий «Б», командование которой принял фельдмаршал Бок.

В кабинете Неймана висела большая карта Южного фронта. Майор каждый день «обновлял» ее, перекалывал флажки, которые все дальше углублялись в предгорья Кавказа и подступали к Сталинграду.

У Астрид накопилось довольно много информации, но она носила оперативный характер. Сведения быстро устаревали, а связной не являлся.

И все же у нее бывали часы отдохновения. Воспоминания о годах, проведенных в стенах этой квартиры на Пушкинской, надежда на будущее поддерживали ее силы.

Сколько счастливых часов, дней, лет провела она в этом доме! Сюда часто приходили друзья Павла. Она бежала в гастроном, покупала пахучую чайную колбасу, сыр, франзоли. Иногда брала бутылочку вина «Шато-Икэм». Они нередко засиживались до часу, до двух ночи. И о чем только за это время они не говорили: перелеты Чкалова, дрейф Папанина к Северному полюсу, события в Испании…

Но были и грустные вечера. Всю страну взволновала гибель самого большого в мире самолета «Максим Горький». Погибли все пассажиры. А их насчитывались десятки.

Павел тяжело переживал смерть Серго Орджоникидзе. Один раз он встретился с ним, и эта встреча запомнилась ему на всю жизнь. Особенно Павла поразило то, что Орджоникидзе был в старых подкривленных сапогах, не подбитых набойками.

Как эфемерна все-таки человеческая жизнь! Тоненький волосок! Оборвался и все!

Никто из них не мог и подумать тогда, что самому Павлу осталось жить недолго. Его и еще одного инженера бомба разорвала в клочья. Астрид даже не видела его мертвым. Оба гроба были закрыты. Останки погребли на Братском кладбище. После похорон Астрид редко ходила на кладбище. Павел жил в ее мыслях, в ее сердце. И еще в фотографиях.

Когда ей бывало совсем плохо, она доставала фотографии и подолгу рассматривала их.

Когда Павел погиб, Астрид хотела пойти в армию. В военкомате ее долго расспрашивал военный со шпалой на петлицах: знает ли она радио, нет ли у нее познаний в медицине? Но, увы, ни в радиотехнике, ни в медицине она ничего не понимала. Спустя какое-то время повесткой ее пригласили в военкомат. На этот раз с ней говорил майор госбезопасности. Стоял жаркий день. Фуражка с красным околышем лежала тут же, на столе, а майор то и дело вытирал платком потевший лоб и небольшую лысину на макушке.

— Меня зовут Николай Иванович, — назвался он. Потом спросил, знает ли она Зинаиду Рихтер.

Да, она знает эту женщину. А что ей известно об организации «Самопомощь»?

— Ну, это немцы, проживающие в России. Они объединились, чтобы помогать друг другу.

— Вам говорил Павел Сергеевич о том, что он тоже входил в эту организацию?

— Нет, он никогда мне этого не говорил.

— Я знаю, что вы любили Павла Сергеевича. И мы его очень ценили.

— Мы? Кто это — мы?

— Органы госбезопасности, — сказал майор, глядя на Астрид немигающим взглядом.

— Вы что-то путаете, товарищ майор. Павел ничего от меня не скрывал. Мы жили с ним, как говорят русские, душа в душу.

— Я это знаю. Поэтому и говорю сейчас с вами так откровенно. Мы надеемся, что вы замените Павла Сергеевича и вместо него войдете в организацию «Самопомощь». По нашим сведениям, большинство ее членов так или иначе работает на гитлеровскую Германию.

Прошел всего год после того памятного разговора. А ей кажется, прошли годы. Столько событий! Она попала в совсем другой, страшный мир. Война все разметала, разрушила. Осиротила тысячи семей. Нет и никогда не будет больше Павла. И увидит ли она когда-нибудь свою девочку?

Каждое утро надо было идти на службу. Встречаться с соседями, а ночью оставаться одной со своими грустными мыслями. В Таганроге все было иначе. Там был Кёле. Было конкретное дело, требовавшее всех сил ее ума и сердца. Наконец, там был Урбан. А здесь его как бы и не было. На службе ни о чем не поговоришь. А в доме она не хотела, а точнее, не могла его видеть: все здесь ей напоминало о Павле. Урбан почувствовал перемену. И тоже стал замкнут и немногословен.

Однажды сентябрьским вечером он пришел к ней. Она не выказала ни удивления, ни радости.

— Я хочу проститься, Астрид, — сказал он. — Завтра я уезжаю в Краснодар. Мне предстоит координировать действия строительных частей.

— Уезжает весь отдел? Почему же Нейман мне ничего не сказал?

— Нет, уезжает пока только моя команда и команда Гельхорна — собирать трофеи. Но я думаю, что весь отдел скоро двинется за фронтом. А вы, Астрид? Что решили вы?

— Я еще не знаю. Я не знаю… — Неужели она должна потерять последнего близкого ей человека?

— Вы грустите, Астрид? Может ли это быть? Неужели тому причиной мой отъезд? Я полагал, что я перестал для вас существовать. Хотя должен сказать прямо, не могу понять, почему? Разве я в чем-то провинился перед вами? В Ростове вас будто подменили.

— Да, да, меня подменили. Может, когда-нибудь я смогу вам это объяснить.

— Но почему не сейчас?

— Сейчас я не могу. И не хочу! — добавила Астрид.

— Что ж, я буду ждать. Суждено ли нам только встретиться?

— Надо верить!

— А вы? Вы хотите этого?

— Чего?

— Встречи.

— Да, Матиас, хочу.

— Тогда я постараюсь, чтобы меня не убили. — Урбан грустно улыбнулся.

— Этого не должно, не должно случиться! — почти выкрикнула Астрид.

— После всего, что я услышал от вас, этого не может случиться. — Матиас надел фуражку и вышел.

В середине сентября остальные команды хозотдела выехали в Краснодар.

Нейман снова предложил Ларсон следовать вместе с ними, но она отказалась.

Первое время без службы Астрид чувствовала себя совсем неприкаянной. Кто она теперь? Связной, которого она так ждала, не явился. А если теперь он и прибудет, то что она может сказать ему, чем быть полезной? Ей казалось, она всеми забыта и брошена.

Написала письмо Кёле, сообщила, что осталась без службы и без средств к существованию. В конце сделала приписку: «Я собираюсь вернуться в Таганрог».

Это намерение укрепилось в ней после одной встречи. Как-то на Садовой она встретила парикмахера, работавшего прежде в «Интуристе». На нем был серый костюм в полоску, а весь его вид не оставлял сомнений в том, что он не бедствует.

— Гражданка Ларсон или товарищ Ларсон? Как вас теперь величать? — с наглецой спросил он.

— Гусь свинье не товарищ! — отрезала Астрид.

— Что ж вы так строго, госпожа Ларсон? — сразу сбавив тон, произнес бывший парикмахер.

— А как я должна говорить с вами? Кто вы и кто я?