Игорь Бондаренко – Astrid (страница 33)

«Бергманн? Что мог сказать ему о ней Бергманн?»

— Каждый день в разных бумагах перед моими глазами проходят десятки фамилий и, естественно, я не могу все запомнить. Сейчас, когда вы сказали «Бергманн», действительно, припоминаю, печатала по его просьбе, — подчеркнула Астрид, — кое-какие бумаги.

— А почему Бергманн обратился к вам с просьбой печатать сугубо секретные материалы?

— Бергманн не знает немецкой орфографии.

— Не знает орфографии?

— Да, представьте себе. Это легко проверить!

— Он вам платил?

— Конечно. Или вы думаете, что я стала бы делать сверхурочную работу ради его красивых глаз?

— Как вы предупредили этих пятерых? У вас есть сообщник?

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Не притворяйтесь, фрау Ларсон.

— Мне начинает надоедать этот разговор.

— А мне — нет. Вы не ответили на мой вопрос?

— По-моему, ответила. Я не понимаю, о чем вы говорите. Какое отношение я имею к людям, которые были указаны в донесении Бергманна?

— Этих людей предупредили, и они ушли. Пытались уйти. Двоих мы поймали. Они признались, что их предупредили.

— Ну, а я какое отношение имею к этому? И почему вы вспомнили об этом спустя столько времени?

— Вы все понимаете, и вам не уйти от прямого ответа. Вы помните эту историю, хотя действительно прошло уже немало времени. Сначала вы сделали вид, что не знаете этих фамилий и вообще ничего не помните, а теперь вы сознались!

— Может, вы назовете мне фамилию моего сообщника? — спросила Ларсон.

— Нет. Это вы мне его назовете!

«Он не знает. Они не схватили Юру!»

— Я вам ее не назову. Потому что никаких сообщников у меня нет и быть не может. И вы это знаете.

Оберлендер поднялся, подошел к двери, распахнул ее.

— Шульц. Отведите фрау Ларсон в камеру. Я даю вам последний шанс. Подумайте. Если вы чистосердечно во всем признаетесь, может быть, я смогу спасти вас от смерти. И еще один, последний вопрос: дом на Николаевской, 79, вам известен?

— Что это за дом?

— Я знаю все, фрау Ларсон! И только от вашего чистосердечного признания будет зависеть ваша жизнь!

В камере было сыро и душно. Оказывается, под зданием комендатуры располагались камеры предварительного заключения. Жесткий топчан с матрасом, набитым стружками. Стол и стул, привинченный к стене. Окно заделано решеткой.

Правильно ли она вела себя? Надо ли было ей сразу сказать, что ей известен дом на Николаевской, что она заходила туда? Да, наверное, надо было. Ведь на забывчивость тут не сошлешься. Да, она заходила в этот дом. Ну и что? Ей необходимо было выяснить, за что отдел должен платить по предъявленному счету. Правда, ее никто не посылал это выяснить. И все-таки надо наступать! Не обороняться! Теперь ясно, что ротмистр — человек Оберлендера.

Стояла уже глубокая ночь, а Астрид все еще ворочалась на жестком топчане. С улицы вдруг послышались выстрелы скорострельных немецких зенитных орудий, а уже потом стрекот мотора русского ночного бомбардировщика. Четыре взрыва последовали один за другим.

Вспыхнули прожекторы. В небе заструились трассирующие пули, кусочек неба был виден в желоб, пристроенный на окно. Еще какое-то время продолжалась стрельба, потом все стихло.

Спала она плохо. Робкий рассвет сочился в камеру.

Ей что-то снилось. Какие-то обрывки еще сохранила память. Но и они быстро таяли в мозгу, как утренний туман при появлении солнца. Но одно четко стояло в сознании: ей снился Дойблер. Дойблер? А не может ли она призвать его на выручку? Конечно, он строго-настрого наказал ей никому не говорить, что «завербовал» ее, но сейчас такой момент, когда выбирать не приходилось.

Астрид отошла от окна и легла на топчан. Какая-то логичная, как ей казалось, защита выстраивалась в сознании. Оставался неясным вопрос с Юрой. Схватили они его или нет? Все-таки очень плохо, если они его схватили.

Она снова и снова вспоминала вопросы, которые ей задавал Оберлендер. Перебрала в памяти все, что могло как-то пролить свет на ситуацию, в которой она оказалась. Она готова была уже к новому допросу, но ее не вызывали. Напроситься самой? Нет! Имей выдержку! — приказала она себе. Теперь время изменило свой бег. Оно потекло мучительно медленно. Наконец, уже под вечер, в коридоре послышались шаги немецких сапог, подбитых железом, лязгнул засов и появился конвоир.

— Раус! (Выходи!)

Конвоир запер камеру и пошел следом. Они поднялись на второй этаж.

— Садитесь, фрау Ларсон. — Доктор на этот раз был в форме. — Хотите сигарету?

— В кино когда-то я видела, как следователь предлагает подследственному сигарету, надеясь тем самым расположить к себе арестанта.

— А вы не утратили чувства юмора.

— Какой уж тут юмор…

— Вы все хорошо обдумали?

— Да, я все обдумала.

— Вот и отлично. Рассказывайте.

— Что? О том, как училась в Ростокском университете? О родителях? О моей работе в хозотделе?

— Напрасно вы упорствуете, фрау Ларсон.

— Разве я упорствую? Кстати, вы обещали очную ставку.

— Будет и очная ставка. Будет и другое. Все в свое время. Расскажите, кто и зачем вас послал по адресу Николаевская, 79?

— Я уже вчера говорила вам об этом.

— Нейман вас не посылал туда. Кто вас послал?

— Никто. И в то же время можно сказать — некто!

— Это уже интересно, — оживился Оберлендер. — И кто этот некто?

— Оберштурмфюрер Дойблер знает, что я арестована? — спросил Ларсон.

— При чем здесь Дойблер?

— Я буду отвечать на ваши вопросы только в присутствии оберштурмфюрера.

— Это еще что за новости? Никаких условий! — повысил голос Оберлендер.

— Сообщите Дойблеру, что я задержана вами! Повторяю, только в его присутствии я буду отвечать на ваши вопросы!

— Не хотите же вы сказать, что вас послал Дойблер? — В голосе Оберлендера Ларсон почувствовала впервые нотки неуверенности.

— Я уже вам сказала: только при Дойблере может быть продолжен разговор!

— Хорошо! — Оберлендер нажал кнопку звонка. Вошел конвоир. — Уведите фрау, — приказал он.

И вот снова Ларсон в камере. Допрос был коротким, но Астрид чувствовала себя измученной.

На этот раз ее ненадолго оставили в покое. Послышались шаги в коридоре, дверь распахнулась, и на пороге она увидела Дойблера.

— Выходите!

Она шла молча. Как поведет себя Дойблер? Она полагала, что они вместе пойдут к Оберлендеру, но Дойблер не стал подниматься на второй этаж, а, поймав недоуменный взгляд Ларсон, бросил ей на ходу:

— Идите за мной.

Он шел быстрым шагом. Конвоир их больше не сопровождал.

У подъезда стояла машина Дойблера. Он открыл ей дверцу, прежде чем сесть за руль.