Игорь Бондаренко – Astrid (страница 29)

— В Германии уже работает больше миллиона поляков и французов. Несколько сот тысяч украинцев. Это военнопленные, депортированные с захваченных нами территорий.

— В Таганроге объявили добровольный набор. Но из этого ничего не вышло. Тогда отдали приказ о регистрации на бирже труда мужчин и женщин. Уклоняющимся от регистрации грозит расстрел. Таким образом, насильственно уже отправлено несколько эшелонов. Но разве можно положиться на рабочих, которых заставляют трудиться под ружьем?

— У нас нет другого выхода, Астрид. Конечно, ни французы, ни поляки, ни русские не хотят на нас работать. Но мы их заставим. Тут нет места сантиментам. Идет война, которой не знала история. В этой войне мы можем только победить или погибнуть.

— Даже так?

— Я — солдат и привык смотреть правде к глаза. В июле сорок первого нам всем казалось, что Россия сокрушена. Но потом был Смоленск. Ельня. Тихвин. Ростов. Стало ясно, что задача выйти к концу лета на линию Вологда — Горький на севере, а на юге — Майкоп — Сталинград невыполнима. Первым это понял фельдмаршал Рундштедт. Достигнув Ростова, он отдал приказ остановиться. Наши коммуникации были очень растянуты. Когда Рундштедт отдал приказ остановиться, это вызвало гнев фюрера. Фельдмаршал доказывал фюреру, что его войска находятся на 350 километров восточнее центральной группы войск, не говоря уже о северной. Но ты знаешь, чем это кончилось. Фельдмаршалы Браухич, Рундштедт, Бок, Лееб — все были смещены. Однако в январе, выступая в берлинском Спортпаласе, фюрер сам признал, что не знает, когда кончится эта война…

— Я слышала это выступление по радио, — сказала Ларсон.

— Так что, сама понимаешь, положение серьезное. Все надежды на летнее наступление.

— Да, все надежды у Гитлера на летнее наступление! — подтвердил Кёле, когда Ларсон рассказала ему о встрече и разговорах с Макензеном.

Возвращаясь из Юзовки, она ехала с офицерами 8-й танковой дивизии. Они получили новую технику и были преисполнены оптимизма.

По заказам, которые поступали в хозяйственный отдел из воинских частей, в частности по заказам на обувь, было ясно, что войска в районе Таганрога получают большое пополнение.

— По тем сведениям, которыми я располагаю, — сказал Кёле Астрид, — наступление осуществят две группы армий: одна из них нацелена на Кавказ, другая — к Волге. Значит, Макензен о Москве говорить не стал? — переспросил Кёле.

— Он ушел от этого разговора, но по его словам: если Москву отрежут от сырьевых баз, от кавказской нефти, то русская столица задохнется в тисках.

— Да. По всему видно, у Гитлера уже нет сил наступать по всему фронту. Главным направлением избрано южное, чтобы решить экономические задачи войны, принявшей затяжной характер. Еще месяц назад я сообщил руководству об этом. Но то была предварительная оценка намерений командования вермахта. Сейчас дополнительные сведения подтверждают это[10].

После зимнего затишья в мае сорок второго года на Восточном фронте начались бои. Немецкие газеты снова «запахли порохом», как сказал майор Нейман.

В мае американские войска капитулировали перед японцами на Филиппинах. Еще раньше пали Сингапур и Бирма. В Восточной Азии и в районе Тихоокеанского бассейна союзник Германии Япония по-прежнему одерживал крупные победы. Немецкая кинохроника посвятила специальный выпуск победам японского оружия.

В еженедельных кинообозрениях «Вохеншау» замелькали кадры с места боев под Севастополем, в Крыму.

Урбан и Ларсон сидели в кинотеатре «Империал» и смотрели военный киножурнал о разгроме частей Красной Армии под Керчью.

Когда они вышли из кинотеатра, Урбан, как обычно, пошел ее проводить.

Весна сорок второго года началась с неудач Красной Армии. Ларсон это тревожило.

— Все равно мы не выиграем эту войну, — неожиданно сказал Урбан. — Повторяется сорок первый год…

— Вы мрачно смотрите в будущее, — заметила Астрид.

— Действительно. Я не вижу там ничего хорошего. Во всяком случае для себя.

— Почему же? Ведь снова на фронте — победы!?

— Если мы победим, я все равно не смогу жить в этом тысячелетнем царстве национал-социализма. В государстве национал-социалистов нет и не будет места подлинному искусству, — продолжал Урбан, — а значит, не будет места и для меня. Но мы не победим. Мы не можем победить! Ницше называл государство самым холодным из всех холодных чудовищ. И если это «холодное из холодных чудовищ» к тому же еще и пожирает своих лучших сыновей, таких, как Барлах, Панкок, оно не может победить!

— Но разве, Матиас, вы не допускаете мысли, что в Германии все со временем переменится? — осторожно спросила Астрид.

— Как ни горько это сознавать, но только поражение на фронте может внести отрезвление в умы немцев.

— Мы зашли с вами, Матиас, в разговорах довольно далеко.

— Вы боитесь идти по этому пути? — спросил Урбан.

Ларсон повернула лицо к Матиасу. Взгляды их встретились.

— Я — нет! — сказала Ларсон.

И хотя к этой теме они больше не возвращались в тот вечер, у Астрид разговор не шел из головы. Она рассказала о нем Кёле. Он довольно спокойно отнесся к нему.

— Похоже, он искренен, — заметил он. — Только не вздумайте, Астрид, вербовать его или сделать еще какую-нибудь глупость.

— Вы все-таки несносны, Кёле!

— Я это знаю, — покорно согласился он. — Но, возможно, вы скоро избавитесь от папаши-ворчуна.

— Как? Почему? — встревожилась Астрид.

— Нашу дивизию передают 4-й танковой армии. А она стоит под Воронежем. Тогда уже я не смогу вас навещать. Кроме того, чувствуется, что день решительного наступления на фронте близок. После контрудара армейской группы Клейста на Барвенково и встречного удара немецких частей на Изюм, в окружение попали части 57-й, 9-й и 6-й русских армий. Попали также в окружение соединения двух танковых корпусов. Инициатива снова перешла в руки немецкого командования, и, конечно, оно не замедлит этим воспользоваться.

— Кёле! Но как же я без вас? — Астрид была растеряна. Она привыкла к Кёле. С ним она чувствовала себя сильнее, уверенней.

— Но могло ведь так случиться, что вы работали бы без меня, самостоятельно с самого начала? Собственно, так оно и было. И кое в чем вы преуспели. Руководство приказало вам остаться в Таганроге.

— Я очень расстроена, — призналась Ларсон.

— Все будет хорошо, Астрид. Вы же — умница. Все будет хорошо!

— Мой отдел тоже, наверное, двинется за фронтом, если наступление вермахта будет успешным.

— Надо полагать.

— Что же мне тогда делать? Правда, у меня много знакомых на промышленных предприятиях Таганрога и в бургомистерстве.

— Лучше вам все-таки устроиться в какое-либо немецкое учреждение.

— Но как? Не будет отдела, не будет офицеров, с которыми я работала.

— Кто-нибудь останется. Я думаю, что генерал Рекнагель останется начальником Таганрогского гарнизона. Смелее надо смотреть в будущее, Астрид! Вспомните, в каком положении вы оказались осенью, когда вас чуть не раздавил немецкий танк! У вас не было ни связи, ни документов. Теперь у вас все это есть, а вы паникуете. Если с Таганрогом будут какие-то трудности, можете перебраться в Ростов, но дальше ни шагу.

— Хорошо, папаша Кёле, — по возможности бодро проговорила Астрид.

— Ну вот так-то лучше. Я постараюсь заглянуть к вам перед отъездом.

Однажды в отдел зашел молодой офицер. Все на нем было как с иголочки. Новенькие хрустящие сапоги. Отутюженные галифе. Китель, подогнанный портным, сидел на нем, как влитой. От этого офицера, как говорится, не пахло фронтом. Он был явно из штаба и не меньше чем армейского. А возможно, из самой Германии.

— Могу я видеть майора Неймана?

— У вас к нему дело? Я секретарь майора Неймана, — представилась Астрид.

— Да, у меня к нему дело.

— Как о вас доложить?

— Доложите, обер-лейтенант Кремер! Из команды ЦЭТ! — многозначительно добавил он.

Ларсон встала и направилась в кабинет к начальнику отдела.

— Господин майор! Обер-лейтенант Кремер из команды ЦЭТ просит принять его.

— Их какой команды? — спросил Нейман.

— Из команды ЦЭТ.

— Что это за команда? Вы ничего о ней не слыхали?

— Нет, господин майор.

— Пусть войдет.

— Входите, обер-лейтенант. — Астрид пропустила Кремера и прикрыла дверь.

Хотя дверь она прикрыла неплотно, сначала ничего нельзя было разобрать. Но вот обер-лейтенант повысил голос:

— Господин майор! Но они сберегают немецкую кровь, а вы жалеете для них несколько пар обуви!

— У меня здесь не магазин, обер-лейтенант. За каждую пару обуви я отчитываюсь перед своим начальством. Почему ваши люди оказались босиком?