Игорь Бондаренко – Astrid (страница 23)

— Урбан? — спросил с ехидцей Дойблер.

— Хотя бы Урбан.

— Ваш Урбан меня не интересует. Это — болтун. Но для рейха он опасности не представляет.

— Но у меня не так много друзей среди немцев.

— Я хочу, чтобы вы занялись русскими.

— Русскими? — насторожилась Астрид.

— Да, русскими.

— Но я не пользуюсь у них никаким доверием и не могу пользоваться, так как служу Германии.

— Меня интересуют русские, которые сотрудничают с нами, немцами. Я знаю, что у вас много приятелей в русском бургомистерстве и даже в полиции есть знакомые.

— Вы подозреваете их, оберштурмфюрер?

— Подозреваю — не то слово. Я хочу знать их мысли, разговоры. Словом, чем они дышат. Вы ведь слывете среди них монархисткой.

«Он знает и это», — подумала Астрид. Она действительно при контактах, при деловых встречах с чиновниками бургомистерства, русской полиции, с руководящими работниками промышленных предприятий по-прежнему держалась линии, занятой с самого начала: она принадлежит к германской расе, но в национал-социализме разбирается слабо, а Россия без царя не может.

— Я, право, не знаю, получится что-либо у меня?..

— Получится.

— Давайте попробуем, — как бы все еще в нерешительности проговорила Ларсон.

— Я предупрежу майора Неймана, распоряжусь, чтобы при каждой оказии он посылал вас с поручениями в русские службы.

— Хорошо, — согласилась Ларсон.

— Кроме того, — продолжал Дойблер. — Вы пойдете к доктору и возьмете направление в водолечебницу Гордона.

— Но я пока не жалуюсь на здоровье, — робко заметила Астрид.

— Это не имеет значения. Доктор пропишет вам хвойные ванны или еще что-нибудь для укрепления нервной системы. Она ведь у вас расшатана?

— Ну, я бы этого не сказала. Конечно, война, переживания…

— Вот именно. Война. Переживания… Так и скажете доктору Хоферу.

— Это, кажется, начальник санитарной службы 111-й дивизии?

— Да.

— Хорошо. Я сделаю это в ближайшее время.

— У вас в «Самопомощи» был тринадцатый номер. Пусть он и останется, — сказал Дойблер.

— И что же я должна делать в лечебнице? — спросила Астрид.

— Лечебница обслуживает военнослужащих вермахта и русских, сотрудничающих с нами. Подавляющее большинство русских пациентов так же здоровы, как мы с вами. Вот они меня и интересуют. Меня интересует всё: с кем они встречаются, что говорят о немецкой армии, о положении на фронте? Какой видят Россию будущего. «Новое слово» уже высказалось довольно откровенно по этому поводу. Цензор, который контролирует газету, получил строгий выговор. Мы не для того пришли в Россию, чтобы для русских началась новая эра, как выразился редактор газеты. У русского государства нет будущего. Эти земли будут колонизированы. Немецкие поселения на ней будут подобны орденам крестоносцев. Военно-хозяйственные городки соединят хорошие дороги. Они покроют, пронизают страну, как человеческое тело пронизывает кровеносная система. Россия будет для нас служить тем, чем Индия до сих пор служила Англии.

— Служила? — переспросила Астрид. — Но она и продолжает служить.

— Временно. Мы поделим Индию с японцами.

— С японцами? Но ведь до Индии так далеко!

— Для нашей армии не существует непреодолимых расстояний. За летнюю кампанию вермахт покрыл примерно половину расстояния до Индии. Следующим летом мы возьмем Кавказ, выйдем к Каспийскому морю, захватим Ирак, Иран и выйдем к границам Индии.

— Грандиозные планы, — сказала Астрид.

— Да, планы у нас грандиозные, — с некоторой торжественностью проговорил Дойблер. — Разумеется, я все это говорю вам доверительно, как женщине германской расы. Мы собираемся часть поселений в России предоставить представителям германской расы — немцам-фламандцам, шведам, голландцам, а также фольксдойчам. Так что, фрау Ларсон, если захотите, вы сможете остаться в России. Правда, шведы пока еще не заслужили такого благородного жеста нашего фюрера. Говорят, ваш король любит копаться в земле, отыскивая в ней осколки античной цивилизации?

— Я бы просила не говорить так уничижительно о моем короле. Он действительно увлекается археологией. И, по-моему, это занятие заслуживает уважения. Или вы не согласны?

— Нет. Все-таки это не дело для мужчины. Вот и ваш Урбан занимается мазней, а своим непосредственным делом — спустя рукава.

— Урбан — художник. И художник хороший.

— Чепуха. Его «Русский мальчик» — сентиментальность.

— Откуда вы знаете про «Русского мальчика»?

— Я уже говорил вам, фрау Ларсон. Я — офицер контрразведки. Я знаю даже, что он пишет ваш портрет!

— Вы — опасный человек, Эрвин. — Астрид погрозила ему кокетливо пальцем, хотя в это время испытывала чувство, близкое к страху.

Но Дойблер эту игру принял за чистую монету.

— Астрид, — сказал он. — Теперь, когда мы договорились о главном, позвольте, я останусь у вас. Мы ведь не дети!..

— Что? — удивилась Ларсон. — Вы отдаете себе отчет?..

— Еще бы.

— Но это невозможно!

— Почему?

— Дойблер! Когда-то я объясняла вам, почему вышла замуж за русского. Сейчас я тоже хочу сказать прямо: я не люблю вас. А без любви…

— Но вам же не семнадцать лет! Вы — здоровая женщина, я — здоровый мужчина. Вы мне нравитесь. Вы — женщина чистокровной германской расы!

— А если бы я была русской?..

— Меня не интересуют русские. Говорят, у них общие жены? — неожиданно спросил Дойблер.

— Вам бы не следовало повторять эту чушь. Но я слышала, что фюрер рекомендует немецким женщинам как можно больше рожать детей от чистокровных арийцев. Причем брачные узы при этом совсем не обязательны.

— Да, это так. Фюрер высказывался в таком духе. Это нужно для нации. А то, что хорошо для нации, хорошо для каждого немца.

— В таком случае Германия превратится в огромный бордель.

— Астрид, вы злоупотребляете моим расположением к вам. Я запрещаю говорить в подобном духе.

— Хорошо. Но и я не хотела бы слышать от вас предложений, подобных тем, которое услышала сегодня. Я — не самка. Я — женщина. Я — человек! К тому же мне нравится Урбан, — заявила вдруг Ларсон.

— Этот мазила?! Какой у вас вкус!

— Почему вы называете его мазилой? Вы что-нибудь понимаете в живописи?

— Все художники — мазилы.

— Осторожно, Дойблер! Фюрер тоже был художником. И я слышала, у него есть намерение, как только великие цели по обеспечению жизненного пространства для немецкой нации будут достигнуты, отойти от политики и вновь заняться живописью.

Оберштурмфюрер тотчас же сдался.

— Вы положили меня на обе лопатки. Не будем больше касаться щекотливых тем. Я буду заходить к вам по долгу службы.

— Но что я скажу Урбану?

— Почему вы должны давать ему объяснения? Ведь он не муж вам.

— Да, у нас нет брачного свидетельства, но это не меняет дела.