Игорь Бондаренко – Astrid (страница 11)
Я позвонил Апфельбауму. Он возглавлял имперскую палату искусств. Апфельбаум объяснил Гайслеру, кто такой Шпенглер, и чины тайной полиции удалились. Вскоре в «Фёлкишер беобахтер» появилась статья, где манера, в которой я работал, была названа вырождающимся искусством. А по-другому я писать не хотел. Апфельбаум и Киш пытались уговорить меня работать в стиле, который стал популярен. Я ответил отказом. Я понимал, что больше моих выставок не будет. Пытался работать для себя. Но понял, что и этого тоже делать не могу. У Ницше есть интересная мысль: искусство, стремящееся достичь только личного очищения, подобно путнику, карабкающемуся по скалам в заоблачные выси. Чем выше ты поднимаешься, тем меньше слышишь голоса людей, остающихся внизу. А в этих голосах и боль, и радость, и горе, и призывы о помощи. Когда ты достигаешь вершины, наступает полное безмолвие. Вспомнив эти слова, я дал себе клятву, что с искусством для меня покончено.
— И чем же вы занимались потом?
— Я покинул Дрезден. Вернулся к родителям. У отца конный завод. Я стал у него чем-то вроде управляющего. Потом меня призвали в армию.
— А ваша жена?
— Она осталась в Дрездене. Деревня была не для нее. Когда я был художником, к тому же почти что знаменитым, это ей льстило. Сама она играла в одном из театров. Актрисой была посредственной. Главным для нее был мир богемы, с которым она не пожелала расстаться.
— Может, вы судите ее слишком строго?
— Я не сужу ее. Я говорю то, что есть.
— Уже поздно. И вы устали, — сказала Астрид.
— Я не устал. Но уже действительно поздно. Можно я завтра приду?
— Приходите.
Но на следующий день Урбан не смог прийти, и на следующий день они не увиделись.
Вскоре после того, как Ларсон явилась на службу, в ее комнату вошел майор Нейман и сказал, чтобы она немедленно начала упаковывать документы.
— Русские взяли Ростов, — сообщил он. — Хозяйственный отдел получил приказ переехать в Мариуполь.
Все здание охватила лихорадочная суета. К подъезду то и дело подъезжали грузовики, и команды отдела стали грузить на них свое имущество.
Над городом пронеслись три краснозвездных истребителя. Застучали многоствольные немецкие зенитные орудия. Маленькие облачка взрывов взрыхлили небо.
С таганрогского аэродрома поднялись «мессершмитты». Под завывание авиационных моторов Ларсон, Нейман и еще несколько человек из команды № 1 забрались в грузовик.
Нейман и Ларсон сели в кабину. Взревел дизельный двигатель. Машина, развернувшись, помчалась в сторону Поляковки.
По дороге они обгоняли подводы, тоже груженные разным имуществом, — из города бежали полицаи, работники бургомистерства. На одной из повозок Астрид увидела старушек-домовладелиц. Старушкам, надо полагать, пришлось проявить изрядную прыть, чтобы достать в такое время повозку и лошадь.
Их грузовик обогнал выкрашенный в маскировочный цвет опель. Ларсон узнала машину Дойблера.
Нейман опустил стекло, прислушался.
— Что? — спросила Ларсон.
— Кажется, канонада.
Действительно, где-то далеко погромыхивало.
Снова загудели самолеты. Раздались взрывы бомб. Впереди взмыли два огромных земляных фонтана. Шофер резко затормозил. Нейман, шофер, а за ними и Ларсон выскочили из кабины. Нейман схватил Астрид за руку и потащил в воронку у дороги. Она скатилась вниз на рыхлую землю, пропахшую порохом.
Появились немецкие истребители. Завязался воздушный бой. Русские бомбардировщики, отбомбившись, разворачивались и уходили в сторону Ростова.
В Мариуполе несколько дней ушло на то, чтобы найти помещение для отдела, разместить команды, найти жилье для себя.
Но не успели они как следует обосноваться, как поступил новый приказ — вернуться в Таганрог. Правда, не все команды отдела должны были вернуться в Таганрог. Команды № 2 и № 3 оставались пока в Мариуполе. Нейман тоже с ними оставался.
Хотя фронт, казалось, стабилизировался на реке Миус и на Самбекских высотах, однако немецкое командование решило часть тыловых служб оставить пока в Мариуполе.
Освобождение Ростова Красной Армией вызвало много разговоров среди офицеров отдела. Ростов был первым крупным городом, который германская армия оставила под натиском русских.
Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Рунштедт — покоритель Польши и Франции — был смещен с поста. На его место назначили фельдмаршала Рейхенау, известного своей особой приверженностью Гитлеру.
Гнев Гитлера обрушился также на генерала Клейста.
Все эти новости оживленно обсуждались в отделе.
Нейман сначала хотел было, чтобы Ларсон осталась с ним в Мариуполе. Но Астрид удалось убедить майора в том, что она будет полезнее в Таганроге. Нейман посылал в Таганрог своего заместителя, который только что прибыл на Восточный фронт и совершенно не знал обстановки. Урбан тоже просил Неймана отпустить Ларсон. «Без фрау Ларсон нам просто не обойтись». Их неожиданно поддержал доктор Оберлендер. Это все решило: Ларсон выехала с тремя командами хозяйственного отдела в Таганрог.
Новый начальник Ларсон гауптман Макс Леман был шестидесятидвухлетним добровольцем. Его возраст не подлежал мобилизации.
Леман представлял свой поступок как высокий патриотический порыв. Он любил с подробностями рассказывать, как ходил по инстанциям и, наконец, дошел до самых высоких. При этом престарелый гауптман намекал, что дошел чуть ли не до самого фюрера. «Наконец бездушные чиновники поняли, что ариец не имеет возраста, когда речь идет о службе фатерлянду. И вот я — здесь!..»
Хотя шестидесятидвухлетний вояка старался молодиться, подкрашивал волосы и, как казалось Астрид, даже румянил щеки, вид у него был потрепанный. Ему можно было дать даже больше, чем было на самом деле. Цвет лица свидетельствовал о нездоровых желудке и печени.
Мало-помалу Ларсон становились понятными истинные мотивы, заставившие шестидесятидвухлетнего «добровольца» отправиться на Восточный фронт.
У Лемана был небольшой кирпичный завод. После начала войны его закрыли, как и многие другие мелкие предприятия, не работающие на войну. Часть рабочих призвали в армию, других по распоряжению «Трудового фронта» направили на военные заводы. Леман остался не у дел. Проводить все дни и ночи со сварливой женой — скучно. Кроме несносного характера, супруга страдала еще дикой ревностью. Каждая поездка Лемана в Берлин, к «друзьям», вызывала у нее приступы бешенства. Говоря о своих «друзьях» в Берлине, Леман намекал, что среди друзей были и особы женского пола. В том, что это старый фат, можно было не сомневаться. Он пытался было поволочиться и за Ларсон, но Астрид очень быстро сумела отвадить старого ловеласа. Она ему просто сказала, когда он попытался перейти границы приличия, что если об этом узнает генерал Макензен, то… И это сразу охладило «любовный» пыл Лемана. Однако он быстро нашел утешение. Завел экономку. Она была из фольксдойчей. На вид довольно моложава, лет сорока, статная, с высокой грудью.
Таким образом, вермахт дал Леману все, к чему он стремился: он был достаточно далеко от своей сварливой жены. Никто здесь не мешал ему заниматься интрижками. Кроме того, его прямо распирало от гордости, что на нем снова офицерский мундир армии, покорившей всю Европу. Вместо одного захудалого кирпичного завода под его началом в Таганроге оказалось около сорока промышленных предприятий — больших и малых.
По природе своей он был бездельником. Леман признался Ларсон, что никогда не занимался своим заводиком. «Но мой управляющий был чистое золото».
После того как в доме Лемана появилась экономка, с Ларсон у него установились «хорошие деловые отношения». Именно при Лемане авторитет фрау Ларсон возрос не только среди офицеров хозяйственного отдела, но и среди служащих бургомистерства, в русской полиции и других учреждениях, сотрудничавших с немцами.
В Таганроге снова объявился Монаков, с которым говорил Урбан. Когда немцы бежали из города, он бежал вместе с ними. Но вернулся вермахт, вернулся и Монаков.
Урбан, как и договорились, направил его к фрау Астрид.
К Ларсон зашел чернявый, еще довольно молодой мужчина в шубе, похоже, с чужого плеча и с лакейской покорностью снял меховую шапку.
Ларсон выслушала его сбивчивый рассказ о том, как он, «рискуя жизнью», не выполнил приказа большевиков, не взорвал мельницу, чтобы сохранить ее «для победоносной германской армии, которая пришла освободить Россию от большевиков». Он надеется, что Германия по достоинству оценит его «геройский поступок».
— Как вы добились того, чтобы мельница не взорвалась?
— Я вытащил детонатор.
— Вам знакомо подрывное дело?
— Немножко.
— Откуда? — спросила Ларсон.
— Видите ли, фрау Ларсон, когда я служил, когда меня призвали в армию…
— Вы служили в Красной Армии? — перебила Ларсон.
— Где же еще? Другой-то не было, — как бы оправдывался Монаков. — У большевиков было так: не хочешь, а будешь служить.
— Я все-таки не пойму, какую награду вы хотели бы получить? — спросила Ларсон. — Вы работаете главным инженером. Это уже награда. Вы работали главным инженером при большевиках и, наверное, были членом партии.
— Что вы, госпожа Ларсон, — испугался Монаков, — в ихней партии я не состоял.