Игорь Белодед – Утро было глазом (страница 35)

Мне тяжело от твоего молчания. Да, я исправно хожу по беговой дорожке, но дойти до горы не могу, как я ни старался переписать заданные условия. Да, я каждый день посещаю сад и дышу настоящим воздухом. И да, я уже начинаю сходить с ума в ожидании твоего ответа на предыдущие сообщения. Я знаю, что ты меня поймешь, а если не захочешь, за тебя поймет любовь, потому что по-иному нельзя, потому что мы будем вместе – даже вопреки нам самим.

Спустя одиннадцать лет, три месяца, пять дней и тринадцать часов…

Я не знаю, на что похожа эта радость. Открываешь щиты, смотришь на зелено-голубые пятна, отделенные друг от друга белой кипенью, подзываешь старпома – и вы, уже опостылевшие друг другу, зачарованно смотрите вниз – туда, где будет создана новая жизнь. Слова бессмысленны, голос вторичен, движения рук неважны, главное – дар перестать быть собой на время, на самую малость.

Изредка кипень вспыхивает, голубизна уходит, и над всей планетой встает пепельная, со спирально-аспидными концами буря; радость обращается в жалость к планете и жизни, которой предстоит пройти через столько смертей. Ураган скоро сходит на нет: проступает голубизна морей, которые мы с тобой так и не увидели воочию. И тогда мне жаль, что тебя нет рядом, жаль, что не с кем разделить радость – не обыкновенную радость творца, а нечто большее, как если бы сам творец вначале прошел через творение и претерпел бы то, что только предстоит претерпеть создаваемой им твари.

Иосафат стал совсем большим: днем ты забираешь его из детского отсека, вечером вы идете к дедушке. Назавтра снова – сад, детский отсек, докучливый старик. «Я не постарела, милый? Мне не хватает тебя, совсем не хватает. Я и не догадывалась, что настолько зависима от тела». Жизнь проходит перед моими глазами, как кинолента о неудачном воскресении. Шея затекает от просмотренных сообщений. Кажется, я только теперь узнаю тебя по-настоящему: ты говоришь мне о том, о чем бы наедине никогда не сказала. Вспоминаешь о детстве, о ссорах с мачехой, и я понимаю, что я никогда не спрашивал, каково тебе было жить без матери. Мачеха привила тебе отвращение к женщинам, курсистки – отвращение к мужчинам. Как только я начинаю набирать тебе сообщение, я отвлекаюсь на новые, и все крошится, впечатления в них – иные, досады и радости – иные, и я теряюсь в безбрежности твоей жизни. Каждый день – тоска и любовь к Иосафату, подтрунивание над отцовскими гидрами, и с каждым днем я вижу, что ты разговариваешь со мной, как будто меня нет, как будто бы я умер на этой планете, которую еще предстоит оживить.

Милая, я живой! Понимаешь, я живой! Пускай возвращение домой сдвинулось на год из-за случившегося, которое я помню смутно сквозь полугодовой сон, но я здесь. Нет, не слушай меня. Я не здесь. Я в твоем сердце, а ты в моем, и мы первое, извечное основание нового мира, который будет лучше предыдущего, потому что в нем не станет разделения на время и пространство.

Буря затихает. Выступают белые, циклонные черепа, вьется дым над планетой, чье имя – десять славянских букв. И мне снова щемит сердце. «Сегодня в саду снова осыпались стекла… Кедр погиб. А в хозяйстве случился пожар. Я видела, как охваченная пламенем, кудахчущая курица бегала по красной земле, а потом завалилась на бок и, догорая, дергала цевками… Иосафат принес из детского отсека рисунок космонавта, кто-то из мальчишек надрисовал над шлемом рога. Иосафат плакал». И все чаще он пишет мне отдельно от тебя…

– Перигелий – одна астрономическая единица с копейками. Период вращения – 26 бывших земных часов. Наклон эклиптики – двушка, относительно солнечного экватора – пятерка. Средняя температура поверхности – 270 по Кельвину. Будем живы, капитан!

– Состав воздушной оболочки?

– Много азота – почти девять десятых. И почти нет углекислого газа. Капитан?

– Да?

– Такое ощущение, что еще пара геологических эпох – и жизнь зародится здесь самостоятельно. Проверим на наличие, чем черт не шутит?..

– Да, конечно.

Мне до сих пор неловко находиться рядом с ним, старпом мне как чужой. Ты говорила, что это издержки воспитания машинами. Но машины справедливы, в отличие от тех, кто заставляет восстановленных принимать обеты. «Папа, а почему ты улетел? Почему бросил нас?» «Я не бросил вас, сынок. Понимаешь, я должен был так поступить, потому что… любовь без жертвы – ничто, так и жертва без любви – ничто. Мама тебе объяснит». Но кто знает, может быть, к тому времени, как сообщение дойдет до него, ему уже ничего не потребуется объяснять?

– Никакой жизни, капитан.

– Отлично, готовьте парниковые заряды.

Сегодня мы вернулись с поверхности планеты, и так странно, что только сейчас – по прошествии нескольких лет – я могу сказать прежде бессмысленное «сегодня» с полным основанием. Сегодня днем. В нулевой год ненашей эры.

На планете мы попали в бурю и вместо четырех часов провели на ней три дня. Парниковые заряды, воздушные подушки, бомбардировка простейшими – все удавалось до недавних пор. А потом старпом сказал, что без магнитных усилителей все будет напрасно, и мы спустились вниз.

– Трясет, капитан? Ну ничего, будем живы! Мы должны себя вести достойно, как боги, а то станут здешние обитатели задаваться вопросом, кто их создал; станут убивать себе подобных – да и себя, чего греха таить, воспользовавшись этим вопросом как поводом. Представьте, каково им будет, если они узнают, что их создали люди, трухавшие спускаться и не знавшие, кто их самих-то создал? А, каково трясет, капитан? Берегите голову! Осталось всего ничего.

Когда я вышел в скафандре на поверхность, я почувствовал невероятную легкость. Сила тяжести уступала нашей, домашней, и мне казалось, еще несколько прыжков – и я дотянусь до свисавшего над нами утеса. Камни шипели, пар вырывался из-под земли, над головой висела завеса – вирга – точно дождь, не достигающий земли. Мшистые камни под ногами, в человеческий рост валуны, побежалость на сколах, под утесом – малый юс, выписанный лишайником. Неужели мы были первыми, кто видел начинающуюся жизнь?

Установка шумно бурила под ногами, в пластине передатчика пуск водяных паров заглушался тарахтеньем. Небо было низким, готовым вот-вот сорваться вниз. Кучевые разводы, припуск дождя, вихри над самой головой, не достающие до земли, и за этой пеленой, я знаю, находятся три спутника. Над нашим первым домом висела одна луна, над вторым – две, а над последним – три. Какая чушь мне только не лезла в голову, когда я менял сверла, опускал робота на камни, а он, непривычный к силе тяжести, забавно поводил манипулами. И вдруг посреди густоты сошедшегося неба сверкнула молния: раз-другой. И вирга обратилась в дождь. И как полоумные мы стали укладывать бур и робота обратно в грузовик.

– Скорее, капитан, иначе нас заметет!

– Заметет?

– Посмотрите вверх!

Я поднял глаза и увидел, что дождь перестал, что на капли, оставшиеся на стекле шлема, ложатся снежинки и быстро в них растворяются. Перчаткой я протер стекло, и сквозь разводы на меня пошла метель из твоей колыбельной. Сверчка не было, не было избы, только грузовой корабль малых высот, заглушенный робот и суетившийся у трапа старпом.

Следующие двое суток мы смотрели, подняв щиты, на ущелье и молчали. Лишь однажды старпом спросил меня:

– Как вы думаете, капитан, на что будет похожа эта жизнь?

– Вы же биолог, вы должны знать лучше меня.

Бычьи брыжи и столь редкая у него улыбка.

– Десятки раз я прокручивал в голове, как это случится, как нам удастся заронить сюда не пару лишайников, а человеческое племя вместе со всеми его потрохами. И всякий раз мне было страшно додумывать мысли до конца. Моделирование показывало, что три четверти земных видов сгинут, остальные – изменятся до неузнаваемости. Одно можно сказать: человек, скорее всего, выживет, но будет ли он похож на нас с вами? А впрочем, это все неважно, важно, что я уже люблю зарождающуюся жизнь. Люблю – больше своей.

На следующий день нам пришлось выходить через аварийный люк, чтобы выкопать из-под снега стойки корабля. Лишайник, росший под каменистым утесом, был желт.

Уже на корабле старпом спросил меня:

– Вы ничего не замечали странного в сообщениях?

– А что такое?

– Сообщения из ЦУПа приходят не по порядку.

– Как такое может быть?

Плеск ладоней, и на мостике зажигается огромное солнце, старпом хлопает по нему, образ корежится.

– А вот по вине этого чуда, тяжелющая тварь. Блазар. О нем предупреждали на подготовительных курсах, но я к этому отнесся, как и вы, без должного внимания. При условии отсутствия движения у нас и его противофазы он пропускает вперед более поздние сообщения, идущие из дома, а более ранние – задерживает. Ничего страшного. Со временем мы свыкнемся с этой неприятностью.

– Когда это прекратится?

– Боюсь, что до вашего схода с орбиты не прекратится.

И вдруг я вспомнил, что в предпоследнем сообщении ты сказала, что Иосафат пошел в школу и что ему не хватает меня, потому что его дразнят за имя. А потом ты вдруг сказала, что он завершает обучение в детском отсеке и что окажется в школе только через полгода – и то при условии, что наберет поступительный балл. В голове все перемешалось. Милая, если ты слышишь меня, знай – я только теперь узнал о перебоях в сообщениях. Все хорошо, я по-прежнему получаю сообщения от тебя и от Иосафата.