Игорь Бахтин – Предновогодние хлопоты II (страница 10)

Маршрут их прогулок всегда был одинаков. Они шли к детскому саду, огибали его, выходили на дорожку между домами, которая вела к пустырю, засаженному старыми тополями.

Юрий Петрович брёл погружённый в свои невесёлые и тревожные мысли, давление у него прыгало, сердце покалывало. Мысли эти были о внучке Юлии, которой требовалась операция на сердце. Два последних года они с дочерью жили тревожно: на операцию нужны были деньги, а их не было и не предвиделось, пенсия Юрия Петровича и зарплата дочери уходила на дорогостоящие лекарства для девочки. Осенью этого года, по окончанию дачного сезона, он продал за смешные деньги свою старенькую дачу, а они быстро разбежались на врачей и дорогостоящие препараты.

Муж Екатерины три года назад ушёл к другой женщине. Он не принимал никакого участия в судьбе свой дочери, отгородился стеной молчания. Единственным оставшимся выходом из создавшейся ситуации была продажа квартиры, и Юрий Петрович с дочерью на семейном совете решили это сделать. Месяц назад Юрий Петрович связался с агентством недвижимости. Риэлторы нашли приемлемый вариант размена его трёхкомнатной квартиры на однокомнатную с доплатой, которой вполне должно было хватить на операцию и на послеоперационный период. Сегодня Юрий Петрович ожидал покупателя, который должен был прийти для осмотра квартиры.

Жулик подбежал к ограде детского сада, понаблюдал за детьми и радостно побежал через сугробы к пустырю, где принялся бегать и кувыркаться в снегу. Обычно здесь Юрий Петрович встречался с жильцами квартала, которые выгуливали своих собак, но сегодня день выдался безлюдный, наверное, из-за мороза и наскоками срывающегося ветра. Он прислонился к дереву, закрыл шарфом рот, болезненно ныло под левой лопаткой, и он испугался, вспомнив, что такая же боль у него была перед инфарктом. И тотчас с ужасом подумал о том, что может внезапно умереть, не оформив сделку по обмену квартиры, и тогда дочери придётся испытать на себе волокиту, связанную с вступлением в наследство, с разными юридическими формальностями, которые обычно возникают в таких случаях. Сейчас же, как никогда, был дорог каждый час: немецкие врачи постановили, что время поджимает, а операцию желательно сделать в самое ближайшее время. Юрий Петрович в который раз принялся корить себя за то, что не подсуетился заранее и не переоформил квартиру на дочь.

Он стоял у дерева и думал об этих неприятных вещах, совсем забыв о собаке. Очнувшись, он рассеянно поискал её глазами и увидел, что она стоит у дома, виляет хвостом и обнюхивает вентиляционное отверстие в цоколе дома. «Крысы, – решил он, – охотничий инстинкт ещё жив у Жулика».

Он позвал собаку, она обернулась, но осталась на месте и принялась скрести лапой кирпич, всунутый в отверстие. «Что-то здесь не так», – подумал Юрий Петрович, чувствуя, что боль под лопаткой усиливается. Он достал тубу с нитроглицерином высыпал на руку таблетки, кинул одну в рот. Через несколько секунд препарат подействовал, болезненно запульсировала кровь в висках, но боль под лопаткой совсем не ушла.

«Плохи твои дела, старик, – тяжело вздохнул он, – не получается у тебя не нервничать. Да и как можно выполнять предписания врачей о спокойной размеренной жизни, когда жизнь маленького, дорогого тебе человечка в опасности? Господи, успеть бы всё это покончить, увидеть выздоровевшую Юльку-капризульку, а после можно и с Иринушкой моей любимой свидеться на небесах».

Жулик топтался, поскуливая, у продуха. Юрий Петрович свистнул, пёс рыкнул и не сдвинулся с места. «Ох, ну не может этот пёс-трудоголик жить без работы», – прошептал он и побрёл через снежную целину к собаке. Жулик встретил его повизгиванием, завертелся вокруг него вьюном.

– Ну, что там, что? – устало наклонился к отверстию Юрий Петрович. – Лиса, выдра, заяц, кошка? Или управдома кто-то в подвале запер? Ладно, ладно успокоим твои нервы, выпустим бедную лисоньку из подвала, управдом наш здесь точно не пролезет.

Он присел на корточки и вытянул кирпич из отверстия. Жулик тут же сунул свой чуткий и любопытный нос в отверстие, после чего, виляя хвостом, смешно раскорячился, опираясь на три лапы, залез лапой в отверстие, и, пошуровав там сбросил на снег пакет, тут же крепко прижав его лапой, видимо боясь, что добыча может убежать.

– Так, так, что же у нас за зверь такой пойман? – рассмеялся Юрий Петрович и взял в руки пакет. – Предсмертная записка управдома, заявление лисы о приёме в партию хитрых политических лис «Яблоко»? Сейчас мы это проверим.

В свёрнутом в несколько раз пакете было что-то твёрдое. Раскрыв его, Юрий Петрович не сразу понял, что он держит в руках, когда же понял, пропотел и боязливо потрогал пачку новеньких стодолларовых купюр, перетянутую резинкой. Он нервно повертел головой – вокруг никого не было. Юрий Петрович быстро сунул деньги в карман тулупа, и бросил Жулику: «Идём домой».

Собаке не хотелось идти домой, но она смиренно последовала за хозяином. Срезая путь, Юрий Петрович быстрым шагом, спешил к дому напрямик, скомкано и нервно думая о происхождении неожиданно свалившихся ему в руки деньгах. Размышления приводили его к логическому и единственному выводу, что происхождение их не может быть чистым: такие суммы не прячут в отверстиях фундамента, видимо у владельца денег в этом была некая срочная необходимость. Осмыслить окончательно, как деньги попали в продух, он не мог, мысли его кружились. Ему и верилось и не верилось, что у него в кармане лежит такая большая и нужная сумма денег.

Сунув руку в карман, он ощупал пачку, крепко сжал её, и зашагал ещё быстрее, будто боясь, что всё вдруг изменится и окажется болезненным наваждением. У дома он остановился, и со слезами на глазах, проговорил:

– Господи, если ты услышал мои мольбы и послал мне эти деньги, то благодарю тебя милостивый, а если это не твоих рук дело, а какая-то фантастическая и мистическая случайность, я всё равно их возьму и буду всю оставшуюся жизнь просить прощения у тебя за то, что возможно взял чужое.

Он наклонился и ласково погладил Жулика:

– Спасибо тебе мой благородный и добрый пёс, спасибо. Какую же нужную дичь ты поймал! Пошли скорей домой, ты, дружок, достоин царского обеда.

Глубоко вздохнув, Юрий Петрович, неожиданно обнаружил, что боль под лопаткой прошла, дышится ему легко, тяжёлые мысли исчезли. К нему вернулся лучший друг и спасатель человека – ирония. «Деньги иногда могут быть самым действенным лекарством», – сказал он и рассмеялся.

Дома, раздевшись, он прошёл на кухню, попросил у дочери воды и жадно напился. На вопрос дочери: «Холодно там, пап?», ответив ласково: «Нет, Котик, погода сегодня преоотличнейшая», подошёл к телефону, набрал номер, подождал, когда ему ответят и сказал: «Владимир Яковлевич? Простите меня, ради Бога. Обстоятельства неожиданно изменились, так что наш с вами обмен не состоится. Извините ещё раз, так уж получилось»

На недоуменный и изумлённый взгляд дочери, Юрий Петрович, думая о чём-то своём сказал, улыбаясь: «Воистину милостив».

Максим

На Апраксином Дворе покупатели ходили с осторожностью, переваливаясь, как пингвины по наледям на асфальте, чертыхались. Было шумно, тесно и скользко. Торговля кипела. Предновогодний ажиотажный спрос, несмотря на холод, поднимал настроение торговцев, среди которых преобладали небритые кавказские лица. Весело скалясь, они зазывали покупателей к прилавкам заваленных импортным ширпотребом, балагурили, согревались чаем и кофе, который разносили шустрые разносчики в термосах. Некоторые, – это было заметно, – «согревались» не только чаем.

Максим, как и все, ходил осторожно, разглядывал товары, интересовался ценами. Чёрную утеплённую кожаную куртку с меховым воротником он купил по удивительно низкой цене и сразу надел её, выбросив свою старую в мусорный бак. Вслед за курткой в мусорный бак полетели его рваные кроссовки, джинсы, свитер и рубашка. Он переоделся в закутке за контейнерами торговцев, сбрызнулся купленным дезодорантом, зашёл в какой-то магазинчик, оглядел себя в зеркало и остался доволен своим видом, подумав уныло: «Зубы выдают профессию, нужно будет хотя бы пеньки вырвать».

Прикупив ещё связку тёплых носков, бельё, кожаную утеплённую кепку с «ушами», шампунь, два блока сигарет, и утеплённые печатки, он стал пробираться к выходу. На одном из прилавков взгляд его задержался на ряде пуховых женских свитеров. Он спросил цену, свитер стоил смехотворно дёшево. Подумав о Лане: «Ходит, как лахудра бомжовая», он купил и свитер.

Временами он испытывал к Лане странную жалость. Казалось бы, изменённое большим наркотическим стажем сознание и гнилой мир, в котором он варился должны были сделать своё обычное дело – лишить его всяких чувственных сантиментов, оставив лишь хитроумное лукавство, изворотливость, лживость, бездушность в отношениях с собратьями по несчастью, особенно, когда дело касается удовлетворения зова крови, требующей подпитки, но хотя он и держал Лану в узде и частенько бывал с ней груб и бесцеремонен, временами жалел.

Она виделась ему глупым щенком выброшенным на улицу, безвредным, не способным на гнилые штучки ребёнком. И тогда в нём, обычно под кайфом, случалось какое-то тепление и оттаивание. Такое с ним происходило нечасто, но какая-то незримая связь с этим жалким, потерянным человечком существовала. Лана же, в момент его душевных потеплений, будто чувствуя их, могла забраться к нему в постель, сворачивалась клубочком, говоря: «Макс, я с тобой полежу немного, ладно? Так одной тяжело жить». Макс благосклонно пускал её, говоря: «Полежи, воробей ощипанный».