Игорь Бахтин – Предновогодние хлопоты II (страница 11)

Весу в ней и, правда, было с воробья. Она истаяла за последние три-четыре месяца на его глазах, но ни на что жаловалась. Пристроившись рядом с ним, она лежала, почти не дыша. Не спала, просто лежала с открытыми глазами. Никакого сексуального желания к ней у Максима никогда не возникало («тронутое» Эдиком отвращало), не было этого и с её стороны. Недавно он спросил её: «Тебя, что ломает? Что за частые «изменки» у тебя в последнее время? Чего ты постоянно шугаешься на пустом месте, чего боишься?» – «Да чё-то страшно мне временами становится. Иногда ужасно хочется просто с живым тёплым человеком полежать, Эдик – мерзляк, он в одежде спит. Когда я была маленькой, мне нравилось с бабушкой спать. Она была толстая, горячая и мягкая, как перина. Меня за ней, как за горой, совсем не было видно. Я лежала и думала, что пока лежу с ней, меня никто не обидит. Когда она умерла, мне было страшно, я плакала, боялась темноты, не спала. Меня по врачам родители таскали. Один врач был ласковый, я ему сказала, что осталась без бабушки-защитницы и боюсь жить. Он меня погладил по голове и сказал, чтобы я не боялась, что бабушка не умерла, она с небес всё видит и остаётся моей защитницей. Я тогда перестала бояться. А теперь мне опять страшно. А недавно, Макс, я подумала, что мне нужно было умереть с бабушкой, что классно было бы вообще не вырастать, в натуре, остаться девочкой маленькой, лежать себе с бабулей, с ней и умереть, а Максим?»

Максим глянул на неё удивлённо, думая: «Сдвигается голова и что-то подозрительно она исхудала за последнее время».

Укладывая свитер в пакет, пришла к нему неприятная мысль, уже смутно приходившая к нему сегодня, о том, что героин в этот раз совершенно не «геройский», а максимально «разбодяженный». Эта мысль спровоцировала очередной приступ раздражения и неустойчивого настроения: благодатное действие наркотика в этот раз испарялось быстрее, чем обычно. Впрочем, он отдавал себе отчёт и в том, что при его стаже, время между приёмами доз естественным образом сокращается.

Героин давно всё расставил по своим местам. Его тело давно уже не принадлежало ему. «Хозяин» не терпел промедления, он всегда требовал «еды», убивая все другие мысли, его рабы должны были держать нужный уровень. Человеку требуется воздух для жизни, он начинает задыхаться при его отсутствии, воздух наркомана – его доза. Все мысли обращены к ней и непременно наступают моменты, когда он готов продать за неё душу.

Благодушное настроение таяло, раздражение нарастало. Он, не сдерживаясь, грубо выругался, столкнувшись с девушкой, которая поскользнулась, и чтобы не упасть, ухватилась за него. Его слегка потрясывало, несмотря на то, что теперь он был тепло одет. Он знал, что дело здесь не в холоде, а в том, что время кайфа убегает, сокращается, что ненасытный червь, сидящий в нём, проголодался и принялся пожирать его тело, требуя подкормки, что чуткий таймер подаёт тревожные сигналы.

О смерти он думал с равнодушием, давно осознав, что это с ним может случиться в любой момент. Страшней смерти было отсутствие дозы – это и была сама Смерть. Многие из тех, с кем ему доводилось делить шприц, давно сгинули. Узнавая о смерти того или иного коллеги через «почту» сообщества, он никогда не ходил на похороны. Один раз он сам видел умерших от передозировки. Это случилось в одной из квартир, где он, блудный сын, провёл пару ночей, и где за день до этого, его самого основательно «тряхнуло».

Зайдя утром в комнату, в которой спал с подругой хозяин квартиры, он хотел его разбудить для того, чтобы тот закрыл за ним дверь. Парень лежал на спине с открытыми остекленевшими глазами, в уголке рта застыла красноватая пена, на сером, будто присыпанном просеянным цементом лице застыла мука. Максиму хватило одного быстрого взгляда и «мурашек» по спине», чтобы понять, что он мёртв. Но ему показалось, что девушка жива и спит. С надеждой он наклонился к её открытому рту и испуганно отпрянул. Он знал, где лежит героин, забрал его, отыскал и прикарманил деньги и какие-то золотые украшения.

Героин заменял ему жизнь. Не могло идти речи о простых человеческих устремлениях: о продолжении рода, семье, работе. Случайные подруги были лишь половыми партнёрами и участницами наркотического безумия. Ни разу у него не возникало желания покончить с наркотиками, выбраться из этого заколдованного круга, в котором приходилось жить в обнимку со смертью, где кроме «комфортной» смерти от передозировки, существовало множество других факторов, способствующих непредвиденному расставанию с жизнью. Некоторые его товарищи пробовали лечиться, но большинство после лечения брались за старое; другие уходили в монастыри, пропадали на время из поля зрения Максима, но не редко часть из них возвращалась назад в сообщество.

Он давно перестал интересоваться судьбой своих родных. Полгода назад он случайно встретился с матерью. Это было на Гражданке рядом с домом, в котором она жила. Он приезжал в надежде расхумариться к знакомым наркоманам. У них ничего в этот момент не было и он стоял в мучительном раздумье, спрятавшись от метели за газетным киоском. Его ломало, он лихорадочно думал, где можно достать наркотик и неожиданно увидел свою мать.

Понурая, в каких-то нелепых роговых очках, в старой куртке ярко-жёлтого цвета она задумчиво брела, как незрячая, с пакетом в руке. Подойти к ней, обнять, поинтересоваться её здоровьем, поговорить, ничего этого в его голове не возникло, но зато мгновенно пришло другое решение: это была реальная возможность разжиться какими-то деньгами.

Прихрамывая, он приблизился к матери сзади и жалобным тихим голосом произнёс: «Мама». Мать обернулась сразу. Лицо её унылое и замученное ожило, глаза вмиг наполнились слезами. «Максюта! – воскликнула она. – Сынок! Живой! Ну, что же ты делаешь со мной? Неужели нельзя хоть иногда сообщить о себе? Пойдём, пойдём домой. Тощий-то какой, одет худо, Боже мой! Пойдём, я картошечки собиралась пожарить с грибами, за постным маслом ходила…»

На мгновенье, недовольно ворча и ругаясь, демоны покинули Максима, ему захотелось прижаться к матери и заплакать, как маленькому. Но уже в следующее мгновенье они яростно вцепились в него, овладели своей собственностью, а он, сделав печальные глаза, тихо сказал: «Привет, мама».

Мать обняла его, прижала к себе, от неё пахло чистой стираной одеждой и домашним уютом. Сжимая его руки, она что-то горячо и быстро говорила, он же кивал головой и ожидал момента, когда можно будет вставить слово о деньгах. Он сказал ей, что шёл к ней, но поскольку они увиделись, то уже нет надобности заходить домой. Он-де сейчас лежит в больнице (проблемы с печенью), и ему срочно понадобились деньги на лекарства (сама знаешь, какие сейчас у нас больницы). Говорил он всё это, потупив взор в землю, иногда поднимая на мать глаза, в которых стояли натуральные слёзы, добавив в конце, что непременно зайдёт и занесёт деньги, когда выпишется из больницы.

Мать трясущимися руками достала из кармана обтрёпанный кошелёк, отдала ему всё, что в нём было, что-то чуть больше тысячи рублей, задержала его руку в своей, говоря: «Максюта, давай поднимемся к нам, я ещё денег добавлю, я вчера пенсию получила». Лицо её было печально, глаза слезились. Он, быстро ответил, что этих ему денег вполне хватит, чмокнул мать в щёку и быстро пошёл прочь. Он обернулся на её тихий окрик: «Максюта…», хотел улыбнуться, но не смог: его так ломало, что вместо улыбки вышла гримаса. Махнув рукой, он скрылся за углом дома.

– – —

Молодой и разбитной водитель старого «Москвича» нагло заломил двойную таксу. Максим не стал торговаться. Он чувствовал себя разбитым и усталым, первые признаки близкой ломки, раздражительность и нервозность, гнали его домой.

В дороге он мысленно подгонял водителя, хотя тот ехал споро. Хамоватый парень крыл матом пешеходов и водителей, весело заговаривал с ним, но он отвечал ему неохотно и односложно, а потом и вовсе показал, что не испытывает удовольствия от общения с ним, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

Он делал вид, что дремлет, но страдания уже подступили: он мёрз, крутило живот, болели колени.

«Печку включи посильней», – попросил он водителя, не открывая глаз. Тот удивился: «Да она и так жарит во всю», и включил вентилятор печки на большие обороты.

Иногда Максим разлеплял глаза, сонно поглядывал на дорогу и вновь их закрывал. Он с раздражением думал об «иждивенцах»: ненавистном Эдике и дурочке Лане, от которых давно нет никакого прока, о том, что в этой ненасытной компании, деньги, сколько бы их ни было, разлетятся быстро. Его «коллеги» плыли по течению в утлой лодке, где кормчим был он. Ни Лане, ни Эдику денег было взять неоткуда. Родители Эдика и Ланы давно сменили замки в своих квартирах, встреч с ними не искали, фактически отказались от них. Маленькая команда полностью зависела от его инициатив, безропотно выполняя его идеи. Думал он и о том, что будь сейчас лето, он непременно махнул бы куда-нибудь на юга, к морю, и там с интересом потратил бы свои деньги, но на горизонте была долгая питерская зима, а у Эдика имелась тёплая квартира, в ней, как в норе, можно отлежаться до весны. Куда-то сдвигаться не хотелось, сейчас ему хотелось роздыха.