Игорь Бахтин – эолотой тупик (страница 1)

Игорь Бахтин

эолотой тупик

Золотой тупик 4

1.

Эндшпиль

Эдди позвонил старику, тот сообщил ему, номер поезда, время прибытия в Москву, номер вагона. К трём вокзалам он подъехал за час до прихода поезда. Сыпал редкий снежок, площадь была заставлена грязными машинами, у которых стояли небритые, разбойничьего вида водители, предлагающие свои услуги; плотные массы людей с одинаковыми выражением фатального отчаяния и безысходности на лицах, сновали с поклажей и без, кучки путан пританцовывали от холода, приставали к мужчинам, матерясь, лавировали между людьми и машинами носильщики с гружёнными тележками, дерзко задирались с прохожими стайки грязных детей попрошаек, клянчили деньги и сигареты, пожилые женщины с усталыми лицами предлагали приехавшим жильё, у киосков «Союзпечать» стояли очереди, не за газетами, там продавали всем. Это была какая-то серая опасная зона, в которой люди на время остались без сталкера.

Пройдясь по сонному залу ожидания, где не было ни одного свободного места, а люди спали даже на полу, Эдди заглянул в осаждённые шумными и злыми людьми кассы, прошёлся по перрону, закурил у мусорной урны, цепко озираясь. Милиции было много, у них был вид хищников высматривающих добычу. Вагон Матвея Лукича был в голове состава, Эдди решил следовать за стариком с хвоста поезда, на расстоянии, чтобы осмотреться.

За последние недели у него отросла борода, он был в тёплой куртке, адидасовских кроссовках. Бейсболка на голове и спортивная сумка небрежно перекинутая через плечо, дополняли образ спортивного, уверенного в себе человека. Женщины с интересом поглядывали на него, он отвечал им голливудской улыбкой.

Когда поезд, натужно фыркая, подходил к перрону, Эдди продрался сквозь толпу к хвосту состава и медленно двинулся вперёд. Метров за двадцать до вагона Матвея Лукича он притормозил, пропуская приехавших вперёд, нагнулся завязывать шнурки. Матвей Лукич, озираясь, стоял у вагона с двумя сумками. К нему подскочил носильщик, он что-то ему грубо сказал, отмахиваясь, и тот ушёл. Эдди оглянулся, толпа за ним почти вся рассосалась, старик топтался у вагона. Проводница с участливым видом что-то спросила у него, старик ей ответил.

Ничего подозрительного Эдди не видел, толпа вливалась в зал ожидания, милиция исчезла, нужно было идти. «Бог удачи, не оставь меня», – сказал он и, поравнявшись со стариком, хлопнул его по плечу: «Привет, дедуль». – «Дед, вот и внук твой пришёл, а ты волновался», – сказала проводница. С выскакивающим из груди сердцем, озираясь, Эдди забрал у старика сумки и они пошли, вклиниваясь в толпу. Матвей Лукич поглядывал на него хмурясь. У входа в зал ожидания старик остановился: «В сумки-то будешь заглядывать?» Эдди улыбнулся: «Приятно иметь дело с умным человеком. Заглядывать не буду, я прямо-таки ощущаю тонкий аромат валюты в сумках. Какой резон вам было ехать, чтобы всучить мне какой-нибудь хлам и без сопровождения шнырей?» Старик хмыкнул: «Аромат. Это да». – Прощайте Матвей Лукич, – нервно озираясь, сказал Эдди, – соглашение джентльменов состоялось» – «Прощай, умник, когда-нибудь встретимся … в аду, – угрюмо проговорил старик, – этот, м-мм, аромат, не ты один чуешь, держи сумки крепче». – «Встретиться там, мне хотелось бы как можно позже, хотя жизнь штука непредсказуемая, но не люблю я пресную жизнь. Желательно, чтобы при фатально неизбежной встрече было о чём поговорить с великими грешниками», – рассмеялся Эдди.

Через пять минут он сидел в такси, грыз ногти, и слушал гневные тирады водителя в адрес меченого дьявола Горбачёва и беспалого Ельцина. А Матвей Лукич вышел на площадь подышать. От троицы путан отделилась женщина, раскрашенная, как укротитель кошек Куклачёв в распахнутой облезлой шубейке. Игриво улыбаясь, она проворковала сипло: «Дедок, стариной не хочешь тряхнуть?»

Старик на миг онемел. Придя в себя, затопал ногами и замахнулся на женщину кулаком: «Сгинь, сгинь, адово создание». Подруги женщины захохотали. Старик плюнул через левое плечо, перекрестился и пошёл в зал ожидания, шепча: «Содом, содом, всемирный содом. Блудницы, в руках которых чаши наполненные мерзостями и нечистотами блудодейства их, ловят человеков. Лукавый правит миром, сам, сам, в Первопрестольной поселился».

– — —

Поднявшись в квартиру, Эдди бросил сумки на пол в прихожей, разделся, прошёл на кухню, жадно допив коньяк из початой бутылки, сел на табурет и закурил. Странное состояние охватило его. Он не чувствовал радости по поводу удачного окончания дела, ему стало грустно, тревожно, охватывала меланхолия очень похожая на слабые токи его болезни тревеломании. Он взял пустую бутылку коньяка, отшвырнул её, с досадой пробормотав: «При наличии почти двух лимонов зелёных нечего выпить. В прежние времена, при меньших бонусах, я закатывал роскошные банкеты».

Он занёс сумки в гостиную, отшвырнул тряпки, которыми были прикрыты пачки, и высыпал на пол первую сумку, после поверху первой горки деньги из второй сумки. Вместе с деньгами из сумок просыпалось немного зерна. Эдди удивлённо повёл носом. Странный запах заполнял комнату, мозг не идентифицировал его. Эдди взял одну слежавшуюся пачку и понюхал. «Хранили то ли в свинарнике, то ли в курятнике, Император, введший плату в Риме за пользование туалетами, опрометчиво говорил, что деньги не пахнут. Какое унижение для денег с ликом Президента великой страны такое хранение, – воскликнул он, – умом Россию не понять, хотя возможно присутствие долларов повышало у несушек яйценосность».

Он пнул гору денег:

– Грустно, грустно, господа, следствие законченно. Меня не примет генерал и не скажет: «Капитан Мерфин. вам присваивается внеочередное звание майора, отпуск и путёвка в санаторий «КГБ», коллеги не организуют традиционные посиделки в складчину по обмыву очередной звёздочки на погонах. Страна не узнает о подвиге энтузиаста, которому не оказывали помощи райотделы милиции и прокуроры, ни кто не платил командировочных, не встречали служебные машины в аэропортах и вокзалах, не платили квартальных премий; я сам оплачивал свои накладные расходы, а самое главное – никто не узнает о моей душевной боли, разочаровании в божественном предназначении человека. На старости лет я обязан написать мемуары. Да, и срочно нужно купить несколько баллончиков с освежителем воздуха. Это нужно сделать прямо сейчас».

В магазине он купил десять баллончиков освежителя воздуха, две бутылки армянского коньяка и лимон. Троица синих у подъезда подобострастно оторвали зады от скамьи. Эдди одобрительно кивнул головой и протянул им бутылку коньяка, к ней сразу потянулись три руки.

– Пейте, страждущие, сирые и алчущие, Шура Балабанов, увидев шикарно одетого друга Осю, восхищённо воскликнул: «Забурел!» – сказал Эдди, – таки и я забурел, россияне.

Когда он входил в подъезд, троица гуськом бежала к грибкам на детской площадке. У входной двери квартиры он критическим взглядом осмотрел кустарную металлическую дверь, решив, что завтра же дверь поменяет. Палёный коньяк меланхолию не снял, треволнения тяжёлого дня сваливали его на кровать, засыпая, он пробормотал: «Видимо, мы с Шерлоком Холмсом родственные души. Помню ещё в детстве мне запомнились его слова о том, что вся его жизнь – сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия жизненных будней. И лишь маленькие загадки, которые он порой разгадывает, помогают ему достигать эти цели. У меня всё так же». Ему снилась Джулия. Она в лёгком сарафане, он – в гавайской рубашке, мчаться в кабриолете вдоль океанского побережья, звучала музыка, белоснежные яхты стояли у причалов, пальмы чуть покачивались под океанском бризом.

– — —

Пока почти три дня он подгонял нерадивых и пьяных мастеров, устанавливающих новую металлическую входную дверь, а за ней вторую, в Пятигорск вернулся Матвей Лукич. Его встретила Нинель, покормила, он прошёл в свой домик и присел к столу, Болезненный удар сердца заставил его вскрикнуть, он хотел приподняться, но последовал ещё один удар, перед глазами бежали мушки, в ушах стоял противный шум. Он потянулся к телефону, но рука не слушалась. Нинель вошла к нему с только что испечённой шарлоткой и выронила тарелку, испуганно прикрыв рот ладонью.

Старик сидел, откинув голову на спинку кресла, с открытым ртом и дёргающимся глазом. «Я скорую вызываю, – придушенно сказала сноха. Боль отпустила Матвея Лукича и он еле слышно проговорил: «Отца Варфоломея, Ниночка, позови, причаститься бы успеть, и помоги мне прилечь».

Нинель уложила его, сбегала за телефонной книгой, позвонила в храм. Священник обещал приехать в течение часа. «Ты иди, лапушка, иди, помолись за меня грешного» – улыбнулся Матвей Лукич. Отец Варфоломей вышел от старика через час, Нинель смотрела на него, со слезами. Священник перекрестился: «Отошёл ко Господу. Не мучился, просил похоронить рядом с женой, образа́ тебе завещал и шкатулку с украшениями за иконой Спасителя».

Лука прилетел из Москвы вечером этого дня. Во дворе стояли соседские женщины в платках, пёс бесновался на цепи, голодные куры шумели в запертом курятнике.

– Что тут такое?» – спросил он недовольно.

Нинель обняла его, рыдая:

– Папа сегодня умер.

Соседи, шёпотом переговариваясь, тихонько вышли, а побледневший и испуганный Лука вошёл в домик отца. Отец лежал на кровати со спокойным лицом, с руками сложенными на груди. Луке стало страшно, ему показалось, что веки покойного дрогнули, готовые приподняться. Он закрыл глаза, задом попятился к двери, чуть не упав, выскочил из домика. Жена хотела его обнять, но он отнял от себя её руки. Куры шумели в курятнике, петух орал.