Игорь Атаманенко – Контора идёт по следу (страница 20)

Положив трубку, Юрченко стал с жаром благодарить Хэтэуэйя за оказанную любезность.

— Не стоит благодарностей, все мы люди и должны помогать другу другу! — просто ответил хозяин кабинета.

— Нет-нет, мистер Хэтэуэй, вы недооцениваете вашу помощь и проведенный вами курс лечения со… мной! Вот уже три ночи кряду мне снится один и тот же сон… Я сижу один-одинешенек в московской квартире моей возлюбленной и смотрю на все те цветы, которые я когда-то, в дни наших свиданий, дарил ей. Большинства цветов уж более нет, от них остались одни голые стебли, сухие и жалкие… От других, вянущих, исходит запах тлена. Если вянущие цветы пахнут тлением, это воспоминание о том времени, когда они цвели и благоухали. Мертвые цветы — они, как призраки. Мертвые, они притворяются живыми…

Вот так я и сидел, как вдруг распахнулась дверь и в комнату робко вошла Валентина. Я очень удивился, даже испугался: ведь мы никогда не встречались так поздно, после наступления сумерек. Обычно мы встречались с нею в течение рабочего дня. Моего и ее мужа. Валентина никогда не работала, да и неженское это дело — работать где-то от звонка до звонка…

Я, отпросившись у начальства якобы на явку с особо ценным агентом, мчался на своих «жигулях» из Ясенево на улицу Академика Пилюгина, где проживала Валентина, чтобы на два-три часа отдать свою душу и тело той, что стала дороже всех женщин земли…

Надо сказать, что Валя — удивительная женщина! Не знай я, что ее муж дипломат, я бы подумал, что он из контрразведки. Ибо те знания и навыки, которыми владела Валентина, обычно женщины постигают, прожив несколько лет под одной крышей с мужем-контрразведчиком…

За несколько часов моего пребывания у нее в квартире она через каждые двадцать-тридцать минут под каким-нибудь естественным предлогом названивала мужу на службу, чтобы удостовериться, что он по-прежнему там, а не стоит у входной двери, ожидая, когда я вырвусь из ее объятий…

А что вы думаете? Валя говорила мне, что однажды уже имела один такой малоприятный опыт по ликвидации любовного треугольника. Треугольник, который едва не стоил ей развода, когда муж застал ее прямо в постели с любовником…

С тех пор она сказала себе, что звонок на службу мужа каждые двадцать-тридцать минут и знание точного места его пребывания, стоит гораздо дороже всех тех ласк, которые она сможет получить за то же время, но находясь в полном неведении о перемещениях своего мужа…

Заранее согласен с вашим возможным выводом, что Валентина — женщина весьма практичная и даже прагматичная! — все более распаляясь, заключил Юрченко. — Но вы знаете, мистер Хэтэуэй, сердцу не прикажешь, я полюбил такую, какую встретил, и другой для себя не мыслю… Впрочем, и она тоже…

— Виталий, — спокойно произнес Хэтэуэй, — так чем закончился сон, который, судя по вашим словам, уже третью ночь не дает вам покоя?

— Ах, ну да, конечно! Извините!

Юрченко вскочил со стула, снова сел, снова вскочил.

— Да! Так вот, в комнату, где находился я и увядшие цветы, входит Валентина. В руке у нее букет свежих цветов, что само по себе удивительно!

Дело в том, что всякий раз, когда я преподносил ей цветы, она в шутку заявляла мне буквально следующее: «Виталий, ты не умеешь жить, ты — мот и транжир! На деньги, потраченные тобой на цветы, ты давно бы мог купить мне несколько пар роскошных домашних тапочек, а ты всё продолжаешь таскать мне охапки роз, гвоздик, лилий! Через два-три дня вся эта красота превратится в никчемную солому, а тапочки останутся, понял, дурачок?!»

Не говоря ни слова, Валентина подошла к письменному столу, за которым я сидел, и положила передо мной принесенный ею букетик сирени.

Сразу после этого она стала выхватывать изо всех ваз, кувшинов, горшков и бокалов увядшие цветы, которые, оказывается, она хранила всё это время, хоть и называла их никчемной соломой…

Мне показалось, что меня ударили прямо в сердце, но я ничего не мог сказать… И когда я пытался встать и схватить Валентину за руку, она, смеясь, смотрела на меня. В ее руке — увядшие цветы. Она подходит к окну и просто выбрасывает их вниз. У меня такое чувство, точно я должен последовать за ними…

Но останавливает меня присутствие всё той же Валентины, моей любимой! Она подходит ко мне, держа в руках маленький букетик сирени, гладит меня цветами по лицу.

Какой живительный аромат, мягкий, освежающий! Я хотел бы всем лицом зарыться в этом букетике, как вдруг внутри него мне чудится запах тлена! Что за черт, откуда же он может взяться, ведь цветы — только что срезаны?!

Однако тяжелый дух тлена, даже уже не просто тлена, а гнилостный запах самой настоящей покойницкой, полевого лазарета, коек этак на сто, начинает душить меня во сне, и я каждый раз на этом месте просыпаюсь!..

Юрченко вскочил с кресла и, застыв в ожидании, неотрывно смотрел на Хэтэуэя. Американец быстро сообразил, в чем кроется причина поведения пришельца из-за железного занавеса.

— Забавный сон, мистер Юрченко!.. Интересно, что бы по его поводу сказал вам Зигмунд Фрейд?.. И хотя я не разделяю его теорий, тем не менее полагаю, что в любом случае вам надо, не откладывая, выехать в Канаду… И не просто повидаться с вашей избранницей, а склонить ее к переезду сюда…

— Но ведь она обещала, у нас же с ней всё оговорено, как вы не понимаете, сэр?!

— Если уж мужчины слабы, что уж говорить о женщинах?..

Как-то уж очень неопределенно ответил на страстный выпад собеседника Гас Хэтэуэй.

17 сентября Юрченко «сдал» экс-сотрудника Агентства национальной безопасности Рональда Пелтона. Вслед за этим перебежчика в порядке поощрения вместе с пятью телохранителями из ФБР нелегально переправили в Монреаль, чтобы он увез свою возлюбленную в Штаты.

Вечером 19 сентября Юрченко предпринял вторую попытку встретить свою возлюбленную в назначенное время в обусловленном месте.

Ждал уже час. Сердце билось так сильно, что порой ему казалось, что он забывает дышать. Тогда он глубоко втягивал в себя воздух, но чувства облегчения почему-то не испытывал…

Вчера, как это было обусловлено в телефонном разговоре из Вашингтона, Валентина так и не вышла к ресторану McDonalds. Хотя все окна квартиры Валентины на шестнадцатом этаже светились огнями. Что с того, что спущены шторы? Свет-то сквозь них всё равно пробивается, значит, там кто-то есть! Да и не кто-то гипотетичный — нет! Вполне конкретный человек — Валентина… Может, что-то случилось?

Около 20.00 Виталий из автомашины своих телохранителей позвонил ей в квартиру. Трубку поднял муж. Голос у него был явно простуженный. А может, он напился до потери пульса, придя с работы?

«Вот тебе, Виталий, и разгадка, почему Валентина не может выйти из дому: ее не выпускает муж! — чертыхнулся Юрченко и бросил трубку. — Если этот балбес решил, что я буду дожидаться, пока он выздоровеет или отрезвеет, то очень заблуждается… Пассивную роль я предоставляю другим, сам же предпочитаю вести себя максимально активно и наступательно. В случае необходимости у меня есть устная санкция интеллектуала Хэтэуэя использовать по своему усмотрению этих “костоломов” из ФБР… И тогда держись ты, больной или хмельной, уж и не знаю, как тебя правильно назвать! Вломят тебе так, что сразу выздоровеешь или отрезвеешь. Впрочем, до этого, будем надеяться, дело не дойдет…»

На следующий вечер история повторилась до мелочей.

Снова было часовое ожидание и разглядывание подсвеченных штор в квартире Валентины.

Снова звонок из машины фэбээровских стражей.

Снова в трубке голос то ли пьяного, то ли простуженного мужа! Но где, черт возьми, сама Валентина, вот в чем вопрос?!

Юрченко посмотрел на часы. Стрелки показывали четверть девятого.

«Самое ужасное, что к Валюше никак не проникнуть: послать никого нельзя — это ничего не решит, мне нужна только личная встреча с нею. Самому идти — нелепица чистейшей воды. Как на виду у живого мужа уводить его законную жену?! А так хотелось сразу, с наскоку да с налету умыкнуть в полон любимую. Тем более, что ведь согласная она! Ан нет, видно, судьбе угодно испытать меня еще раз…

Остается одно — ждать! Весь вопрос — сколько? А что, если и сегодня вечером Валентина не сумеет покинуть дом из-за своего мужа? В таком случае ждем еще полчаса, а затем идем на приступ! Почему бы не использовать наличие фэбээровских удостоверений в карманах моих телохранителей, чтобы проникнуть в дом, а затем в квартиру Валентины? Пусть немного поработают на меня эти бравые ребята, а то видишь ли, засиделись они от безделья…

А может, у Майкла, старшего наряда, на этот счет есть какие-то совершенно определенные инструкции? Ну, скажем, не приближаться к квартире моей подруги менее чем на 100 ярдов, или что-нибудь в том же роде? Вряд ли! Так же, как и наши “топтуны”, американская “наружка” зачастую работает, прислушиваясь к гласу собственного инстинкта самосохранения, а не к предписаниям служебных инструкций. В общем, и там и здесь в службе наружного наблюдения служат очень рисковые ребята, которым палец в рот не клади — откусят вместе с мошонкой!

Так, стоп! В эфире появились какие-то новые, непривычные звуки. К чему бы это, уж не к изменениям ли в оперативной обстановке?»

В этот самый момент у высотного дома, где проживали сотрудники советской дипломатической миссии и члены их семей и где Юрченко со своими охранниками из ФБР устроил засаду, микроавтобус «скорой помощи». Разбрасывая снопы фиолетовых искр и повизгивая сиреной, он остановился у подъезда, из которого должна была появиться Валентина…