Игорь Аниканов – ИМ… (страница 2)

А здесь, на детском рисунке, никакого моря, никакого света, ни одной ветки, ни одного цветка. Только голые белые стены, чуть заваленный горизонт и это странное раздвоенное лицо, из которого как будто осторожно вынули что-то главное – и забыли вернуть.

Обычный детский рисунок она бы списала на фантазию, на случайный образ из мультика или игры. Но Сами почти никогда не рисовал «просто так». Его рисунки слишком часто попадали в нерв: однажды он изобразил их дом с тёмным пятном в углу – за неделю до того, как в проводке действительно что-то замкнуло; в другой раз он нарисовал её сердце как разбитый круг, ещё до окончательного диагноза.

И теперь этот его «рай» – не из буклетов. А изнутри.

Воздух вокруг был безупречно чист – фильтры в «Мембране» работали образцово.

А чувство внутри – наоборот, мутным, как вода после мазка грязной кистью.

Она провела пальцем по изображению, и лицо дрогнуло, как тихий пруд, в который бросили невидимый камешек. Линия «Им…» на секунду ярче засветилась, будто хотела продолжиться сама и… передумала.

– Положи сюда, – сказала она, кивнув на край стола рядом с чашками. – Папа скоро подключится. Только… не спрашивай у него об этом сразу. Ладно?

Сами немного помолчал, вглядываясь то в планшет, то в её лицо, словно проверяя, насколько «скорее всего» похоже на «обязательно».

– Ладно, – отозвался он и ушёл без споров. Это всегда пугало её больше всего: дети в этом мире слишком быстро учились не спорить.

Ему было всего шесть.

Он уже знал, как вызвать такси жестом, как отличить рекламный голос от живого, как отправить в школьный модуль «эмоциональный отчёт» за день.

Но он не знал – почему люди перестают быть здесь, даже когда их лица всё ещё появляются на экранах.

Она осталась одна в комнате – с серым кругом загрузки и светящимся «Им…» на планшете.

На секунду память качнулась назад – в тот вечер, когда всё это начиналось.

Десять месяцев назад. Конец января 2094 года. Та же кухня.

На плите тихо кипел суп, в окне валился тусклый снег из городской подсветки, а на спинке стула висел её старый шерстяной плед – тот самый, который они когда-то возили на поездах к морю. Теперь море было далеко, а плед остался.

Аиша сидела за столом, укрыв плечи, с характерным аптечным привкусом во рту. Вены на запястье ещё помнили утреннюю капельницу. Голограмма с расписанием курсов лечения висела сбоку, как строгий учитель: «контроль через 3 недели», «рекомендовано не откладывать решение».

– Они предлагают людям бессмертие, – сказала она, медленно перекатывая в руках кружку с остывающим чаем, – но не могут вернуть назад даже мой банальный диагноз. Странно это. Как будто у тебя есть ракета до звезды, но ты не умеешь лечить насморк.

Она сказала спокойно, без злости, почти с мягкой иронией – но под словами чувствовалась усталость человека, который слишком часто слушал про «прорывы» и слишком редко – про простое «вам стало легче».

Рафаэль стоял у стены и собирал свой «чемодан». Язык не поворачивался так это назвать, но интерфейс именно так и писал: «Пакет резидента. Конфигурируйте набор».

Виртуальная реальность. На вертикальной панели висело меню OmegaNet:

«Базовый модуль среды»,

«Творческая зона»,

«Личные атрибуты».

Он двигал ползунки, и рядом, прямо в воздухе, появлялись предметы, которые он «брал с собой»: скан его старого деревянного мольберта с облупившейся краской, любимый набор кистей, свет из мастерской – тот самый тёплый, чуть жёлтый, «как у нас на кухне до ремонта», несколько картин не как объекты, а как целые пространства – комнаты-пейзажи, в которые можно войти.

Она смотрела, как он собирает не одежду и не вещи, а свою будущую цифровую жизнь – аккуратно, тем же сосредоточенным лицом, с каким когда-то складывал рубашки и краски в настоящий дорожный чемодан, когда они ехали к морю. Тогда чемодан закрывался молнией, тяжёлой, с хрипловатым звуком. Теперь всё завершалось мягкой галочкой под контрактом: «набор подтверждён».

– Я не иду за бесплатным раем, – сказал он, не отрывая взгляда от меню. – Я иду на разведку.

Он поискал глазами её отражение в тёмном стекле панели и нашёл – чуть смазанное, усталое, но живое.

– Если хотя бы половина из того, что они показывают, не чистая реклама… я смогу забрать вас. Там, по их словам, нет ни боли, ни старости, ни смерти, ни диагноза, который тикает у тебя под кожей. Здесь – только новые курсы терапии и счётчик капельниц.

Аиша чуть крепче завернулась в плед, будто тот мог спорить с медицинскими протоколами.

– Конечно, нет там ни старости, ни смерти, ни боли… и тела тоже нет, Раф… Странный у них рай, – тихо сказала она. – Предлагают «вечность по подписке», но на всякий случай продолжают хранить тела…

Она не договорила. Образы из новостей дорисовали реплику без слов: бесконечные залы криокапсул, уходящие в перспективу, мягкий белый свет, аккуратно подписанные секции «Сектор C, семейные пары», улыбающиеся представители корпорации в молочно-серых пиджаках, уверяющие, что это «Хранилище тел – мост между мирами». И репортёры, которые шёпотом, уже вне эфира, называли это проще: «криоморг».

Первые годы туда ещё пускали родственников – «для психологического комфорта». Люди приходили «постоять рядом», посмотреть на любимых, погружённых в холодный сон, и уходили с глазами, в которых не было ни комфорта, ни уверенности. Слишком многие потом говорили, что это не храм науки, а холодильник для надежд. В один момент доступ тихо закрыли «по соображениям безопасности и этики».

– Аиша, – он наконец отвернулся от интерфейса и подошёл ближе. Присел рядом, как всегда делал, когда разговор был по-настоящему важным, и положил ладонь ей на шею, туда, где под кожей прятался тонкий шрам от биопсии, так и не ставший «просто воспоминанием». – Я знаю, ты не хочешь туда. И не хочешь, чтобы туда шёл я. Я сам бы с радостью спрятался с тобой под одеяло и сделал вид, что этого выбора не существует.

Он выдохнул чуть глубже и продолжил:

– Но если там правда есть шанс, что ты будешь жива, хоть как-то – не между аппаратом и анализами, а… просто с нами, пусть даже в другой форме, – разве я имею право не попробовать?

Он говорил без пафоса, по-простому, как всегда, когда было страшно, но глаза выдавали: для него это не «выгодный контракт» и не билет в красивую рекламную картинку, а что-то вроде добровольной командировки в страну, из которой, по официальной статистике, никто ещё не вернулся обратно в тело.

Аиша долго молчала. Слушала, как внутри, под шрамом, ровно, как метроном, пикает имплант, отсчитывая оставшиеся курсы терапии. Вспоминала, как ещё пару лет назад её тело было чем-то надёжным и понятным – «устала, выспалась, прошло». А теперь стало полем экспериментов: таблетки, инфузии, списки побочных эффектов, графики анализов в медприложении, где её жизнь выглядела как кривая, ползущая вниз. Вспоминала, как по ночам он сидел рядом, делая вид, что рисует мосты, а на самом деле просто следил, не сбился ли её дыхательный ритм, пока она притворялась спящей, чтобы он не видел слёз.

Рафаэль не был идеальным: забывал выключать свет, терял ключи, оставлял кисти в раковине, иногда доводил её до бешенства своей детской верой в то, что «люди по сути добрые». Но он всегда ставил их маленькую троицу выше себя самого. Всегда.

И именно поэтому соглашаться на его жертву было почти невыносимо.

– Я не боюсь умереть, – сказала она наконец, глядя не на него, а на их общий набросок на стене. Там было море – зелёное, чуть неправильное, с волнами в две линии и крошечной лодкой, где три точки обозначали их троих. – Я боюсь другого. Боюсь, что ты там просто… растворишься. Что однажды я включу экран, а со мной будет говорить очень аккуратная, очень правильная картинка, вежливый голос, твой голос… но без тебя.

Она сглотнула, подбирая слова:

– Ты будешь… отцифрованный. Виртуальный. Как файл, который можно редактировать и копировать. А твоё тело будет лежать где-то в этой их капсуле, как…

Слово «труп» поднялось к горлу и застряло.

– Как экспонат, – выдохнула она вместо этого. – В красивом холодильнике для надежд.

Он тихо выдохнул, сжал её пальцы – крепко, почти до боли, как перед большой высотой, когда назад уже поздно, а шаг вперёд ещё не сделан.

– Если на экране буду не я, – сказал он мягко, – ты узнаешь. Ты всегда видела глубже. Ты видела под слоем краски. Увидишь и под слоем кода.

Он чуть улыбнулся, почти по-мальчишески:

– Ну а если там окажется какой-нибудь прилизанный манекен вместо меня – дай ему пощёчину словом «идиот» и выключи. Это будет наш секретный тест на подлинность.

Она усмехнулась сквозь слёзы – грустно, но живо. Слеза скатилась по щеке, упала ему на пальцы, и он машинально большим пальцем её стёр.

– Просто… – голос сорвался, стал совсем тихим, – иногда мне кажется, что я не мужа отправляю «в вечность», а сама подписываю тебе…

Она снова споткнулась на слове.

– Командировку в морг, – подсказал он, уже без улыбки, но с какой-то странной нежностью. – Я знаю.

Он наклонился ближе, лбом к её лбу.

– Назовём это иначе. Не командировка в морг. Разведка. Очень дорогая, очень странная, без гарантии возврата, но всё-таки разведка. Кто-то должен первым посмотреть, что там за «вечность». Я бы с удовольствием сказал «нет», честное слово. Но когда тебе предлагают хоть какой-то шанс для тебя и для нашего малого… – он на секунду закрыл глаза, – я не могу делать вид, что не слышу.