Игорь Аниканов – ИМ… (страница 1)
Игорь Аниканов
ИМ…
ПРЕДИСЛОВИЕ
Роман-предсказание/предостережение
Эта книга не пытается угадать будущее, как угадывают числа в лотерее. Она не строит мир «потом» из красивых деталей и не просит поверить в невозможное. Она делает вещь проще – и потому тревожнее: доводит до конца те линии, которые уже проведены сегодня, и показывает, каким становится следствие, если причина остаётся без пересмотра.
Когда-то сказки обещали человеку чудо в трёх предметах: скатерть, которая кормит сама; ковёр, который несёт куда скажешь; зеркало, которое знает и показывает. Теперь эти образы не кажутся наивными – они поменяли названия, стали привычными, бытовыми, почти незаметными. И в этом есть важная закономерность: всё, что сначала выглядит как миф, потом становится инженерной задачей, а затем – услугой «по подписке». Мы редко замечаем момент, когда мечта перестаёт быть мечтой и превращается в интерфейс.
Мистики тут меньше, чем кажется. Будущее чаще рождается не из пророчеств, а из причинно-следственных цепочек. Если достаточно внимательно смотреть на то, что происходит сейчас, не нужно гадать о последствиях: они уже присутствуют в исходных условиях – как тень в полдень. Мы уже научились собирать человека по следам его внимания: по тому, что он выбирает, избегает, как реагирует, что повторяет. Мы превращаем привязанности в данные, данные – в прогнозы, прогнозы – в решения. Мы привыкаем к тому, что нас измеряют – и постепенно начинаем измерять себя тем же способом. И очень незаметно меняем слово «свобода» на слово «удобство», пока не обнаруживаем, что удобство требует гарантий, а гарантии требуют контроля.
Этот роман не о том, какой именно чип появится в конкретном году и сколько будет стоить «вечность» в условных единицах. Он о другом: что произойдёт, если человеку, уставшему от боли и страха, предложить избавление, которое выглядит гуманным, технологичным и окончательным; если сознание начнут воспринимать как актив, который можно перевозить, хранить, обслуживать и «улучшать»; если обществу будет легче поверить, что смерть – это не тайна и не граница, а просто технический сбой, который пора исправить.
И тогда возникает вопрос, который страшнее любой аппаратуры и любого протокола: что станет с тем, что не имеет веса и объёма, – с внутренней жизнью, с тем самым «я», которое невозможно положить на стол и измерить линейкой, – когда его попробуют навсегда упаковать в байты? Можно построить идеальные стены, идеальные фильтры, идеальные обезболивающие для памяти. Можно создать безупречную среду, в которой ничто не режет слух и не тревожит кожу. Но останется ли человек человеком, если ему дадут ровную погоду вместо пути, меню вместо воли, сервис вместо смысла? И что произойдёт с миром, когда миллионы научатся жить так, чтобы не слышать в себе лишнего?
Есть одна тонкая, почти невидимая сторона прогресса. Техника превосходно отвечает на вопрос «как». Она всё лучше выполняет наши желания. Но она не отвечает на вопрос «откуда эти желания взялись». Если этот вопрос остаётся без внимания, желания начинают управлять нами точнее любой системы. И тогда цивилизация, которая мечтала победить страдание, рискует построить архитектуру, где страдание просто переименовано, спрятано, обслужено и распределено – как часть функционала.
Важно понять: это не фатальное пророчество. Ничто в этой книге не обязано сбыться буквально. Но многое уже случилось – не в датах и декорациях, а в том, какие допущения стали для нас нормой. Мы уже привыкли отдавать личное в обмен на удобное, менять отношения на сервис, доверять экрану больше, чем собственному ощущению, и считать предсказуемость добродетелью. Будущее в таком смысле не приходит внезапно – оно просто проявляет то, что мы давно выбрали, но не успели назвать.
Поэтому, если вы захотите прочесть эту историю не как фантазию о далёком завтра, а как увеличительное стекло для очень близкого сегодня, она начнёт работать иначе. Тогда главный вопрос будет не о том, что сделает система, и не о том, какие технологии победят. Главный вопрос окажется простым и личным: что сделаю я, когда пойму, что меня – моё внимание, мой страх, моя жажда облегчения – пытаются превратить в товар; и где во всём этом остаётся то, что невозможно купить, продать или «обновить».
Этот роман – не приговор и не манифест. Скорее предупреждение и приглашение: пока следствие ещё не стало неизбежным, стоит честно посмотреть на причины, которые мы уже носим в себе. И, возможно, впервые за долгое время услышать то, что не требует доказательств, потому что узнаётся сразу – как собственное имя.
ЧАСТЬ 1. "ПУЛЬС". Глава I – Перед звонком
27 ноября 2094 года. Суббота.
Альфа-Сити. Внешняя зона, жилой сектор «Мембрана». Жилая ячейка А-17. Дом семьи Карий.
Последние пятнадцать минут тянулись, как целый прошлый год – тот самый, в конце которого он сказал:
«Это единственный шанс. Я пойду туда первым».
Висевший в воздухе календарь всё ещё упирался во вчерашнее:
26 ноября, пятница.
Цифра, чуть перекошенная, мерцала упрямо, словно сама не желала признавать, что день уже другой.
Аиша протянула руку сквозь полупрозрачный интерфейс и аккуратно сдвинула дату на сегодняшнюю – 27-е, суббота. Цифра послушно сменилась, но внутри ничего не щёлкнуло. От нового числа повеяло странной пустотой, и в голову на секунду пришла нелепая мысль:
«Может, он тоже не заметит, что время прошло. Что нас уже десять месяцев как разделяет стекло».
Чайник на кухне давно щёлкнул, но она всё ещё держала чашку у губ. Пар уже почти не поднимался, тонкая плёнка чая блестела на поверхности, остывшей, как всё в этой квартире. Она не пила – просто чувствовала тёплый ободок кружки в пальцах, будто это тепло могло дотянуться внутрь, к тому месту под рёбрами, где остывало не от холода, а от ожидания.
Комната была маленькая, но аккуратная – слишком аккуратная, как картинка из каталога «спокойной жизни». Низкий серый диван, стол с гладкой, чуть стёртой поверхностью, два разнопарных стула. На стене – закреплённый экран связи, сейчас показывающий лишь серое пятно загрузки. В углу – мольберт, накрытый тканью; из-под неё выглядывал кусочек зелёного неба, написанного когда-то вместе: он – большими, уверенными мазками, она – тонкими, почти ювелирными штрихами.
На подоконнике в старом стеклянном стакане стояли две кисточки с распушившимися кончиками. Рядом – высохший букет из синтетических трав, которые теоретически не должны были увядать никогда, но и у пластика, казалось, заканчивалось терпение.
Слишком много незаконченного в этом доме.
За окном тянулся ровный белёсый свет – тот самый «универсальный день», который последние годы выдавали всем районам внешней зоны по умолчанию. Небо без цвета, дома без теней, воздух без запаха. Единственное дерево во дворе – тонкий металлический ствол с «листьями» из полимера – шевелилось не от ветра, а от вентиляционной системы, работающей по расписанию. Погода была не явлением, а опцией.
На стенном экране – всё то же серое пятно. Здесь должна была появиться проекция Рафаэля, того самого, с кем она когда-то делила краски, недосыпы, дешёвый кофе и первые ночи с Сами на полу между коробками. Теперь между ними стояла система, называвшая его «стабилизированным образом резидента
Пока же на месте живого лица медленно крутился загрузочный круг, как стрелка компаса, потерявшего север.
– Мама, – позвал из соседней комнаты Сами. Голос ещё детский, но уже слишком серьёзный для шести лет. – Я нашёл тот фрагмент!
Она не ответила сразу. Сделала глоток – так и не проглотив – и поставила чашку на стол. Там уже стояли две такие же, остывшие, с круглыми коричневыми следами на белой поверхности.
Одинаковые кружки. Одинаковые утренние попытки «успеть к звонку».
Слишком много одинакового в этой жизни без него.
– Какой фрагмент? – спросила она наконец, повернув голову.
Сами вошёл в комнату, прижимая к груди полупрозрачный гелиево-плазменный планшет. Старенький, с еле заметными царапинами по краям; фон уже не гас автоматически, подсветка дышала неровно, как уставшее сердце.
– Вот, – он аккуратно развернул экран к ней. – Помнишь, он тогда сказал: «Изобрази то, что ты чувствуешь, когда я здесь и не здесь одновременно»?
На экране висела голограмма: полупрозрачное лицо, как будто раздвоенное пополам. Одна половина смотрела прямо, чуть удивлённо; другая – в сторону, будто вслушиваясь во что-то за стеной. В этом двойном взгляде было слишком много правды для детского рисунка.
Между двумя половинами, дрожащей светящейся линией, было выведено слово:
Им…
– Ты не дописал, – тихо сказала Аиша. Голос прозвучал мягко, но внутри это слово резануло, как тонкое стекло.
– Я не знал, как, – серьёзно ответил Сами. – Он начал его шептать, а потом… пропал. Связь оборвалась.
По коже Аиши пробежали мурашки. Не от страха – от ощущения, что кто-то слегка сдвинул реальность на полсантиметра.
Что-то в этом «Им…», в этом раздвоенном взгляде, в этой стерильно белой комнате на рисунке не совпадало с тем, каким ей десять месяцев обещали видеть «РАЙ».
На рекламных панелях это всегда были мягкие террасы над морем без штормов, сады, в которых никогда не опадают листья, прозрачные купола, где свет тёплый, но не обжигает, и люди – сияющие, расслабленные, с лицами, на которых не задерживалась ни одна морщина тревоги. «Бессмертие как сервис», «Вечность без боли» – лозунги прилипали к памяти не хуже запаха синтетического жасмина в метро.