Ифэн Ши – Выстрел (страница 12)

7

В самом начале мои отношения с Цзян Ми ограничивались выполнением домашних заданий и обсуждением занятий. Хотя мои успехи в учебе были не слишком хорошими, с задачками по высшей математике для нематематических факультетов я справлялся без проблем. У Цзян Ми же была хорошая память и умение красиво писать, поэтому с ее помощью я впервые смог сдать все курсовые работы по общим предметам, таким как «История китайской революции» и «Философия марксизма». Потом другие вполне закономерные события тоже начали случаться, как, например, поцелуи в свете уличных фонарей и снятые номера в бизнес-отелях. В вышеупомянутых вещах не было, казалось, ничего особенного, но почему-то для меня они всегда сопровождались своего рода потрясением.

Начиная с периода полового созревания, я с головой погрузился в бесконечное море домашних заданий, и хотя я испытывал интерес к противоположному полу, я был ограничен только картинками в журналах и «стрельбой в одного». Так как действо сие было однонаправленное, мне не требовалось спрашивать на него согласия у девушек с фото, поэтому я никогда и не задумывался, каким я выгляжу в глазах окружающих меня реальных девушек. Начав встречаться с Цзян Ми, у меня, похоже, появилась привычка смотреться в зеркало. В зеркале я видел внешне довольно приятного парня, а с некоторых ракурсов даже вполне привлекательного. Так как с самого детства я во всем привык слушаться свою маму, во мне выработалась манера довольно равнодушного обращения с людьми, что, вероятно, доставляло много удовольствия псевдо феминисткам наподобие Цзян Ми, властным и любящим подчинять других своей воле.

Помню, когда мы занимались с ней любовью, в большинстве случаев я вел себя как «подстилка», охотно позволяя ей делать все, что просила ее душа.

Некоторые мои переживания были сродни «философским озарениям» – внезапно для себя я обнаружил, что Цзян Ми реальна, а мир у нее за спиной еще реальнее. Например, Цзян Ми ясно осознавала, что знания могут проложить нам дорогу в будущее: сколько легенд бизнеса появилось на ее факультете, сколько технической элиты прошло обучение на моем факультете – она повторяла их оглушающие имена так часто, что вскоре натерла ими мозоли у меня в ушах. Однако за примерами, разрушающими такие грандиозные перспективы на жизнь, далеко ходить тоже не надо было – взять хотя бы наших собственных родителей. Отец Цзян Ми был мелким сотрудником тоскливого отдела по контролю рождаемости, а мать – всего лишь акушеркой, один перевязывал маточные трубы, а вторая принимала роды; занимаясь абсолютно противоположными по своей сути вещами, они оба во что бы то ни стало стремились досрочно выйти на пенсию. Как и моя семья, ее семья жила на старой улочке маленького города; приехав же в Пекин, она начала смотреть на обычную жизнь обычных людей как на что-то унылое и пустое.

Имея пример родителей перед глазами как предостережение, Цзян Ми постоянно мотивировала сама себя словами: «Я не хочу жить так, как они».

Она приободряла меня: «Если тебе сейчас тяжело, ты больше думай о будущем».

Тревога Цзян Ми заразила меня. Проводя с ней все время, я был вынужден размышлять над некоторыми вопросами: для чего я приехал в Пекин? Для чего я поступил в этот университет? В конечном счете, все эти вопросы проистекали из извечного «для чего мы живем?», однако они больше не были иллюзорными рассуждениями, но несли в себе острую необходимость быть решенными, как потребность немедленно сходить в туалет. С тех самых пор, как я заселился в это общежитие советского типа, большую часть времени я проводил за компьютерными играми, но какую цель я преследовал, поступая так? Брат Сом, Медвежонок, Кондом… Наверняка у каждого, погрязшего в играх, были свои причины, я же считал себя здравомыслящим человеком, поэтому старался анализировать себя, как анализировал других.

В моем случае можно было, пожалуй, выделить две причины. Первая, конечно же, была моя мама – она много сил отдавала тому, чтобы вырастить меня и выучить, однако все ограничения, которые она накладывала на меня ради достижения этой цели, вызывали во мне только чувство протеста и желание делать именно то, что она мне запрещала. Насколько я помню, больше всего она ненавидела, когда я ходил играть в автоматы, поэтому, когда я поступил в университет и, казалось бы, получил свободу, я сам ограничил эту свободу сидением перед экраном компьютера, сделав его свой тюрьмой. По сравнению с первой вторая причина была более фундаментальна – страх реального мира. Причудливость большого города с его капризами приводила меня в панику наряду с безысходностью безденежья, чувством собственной неполноценности из-за узкого кругозора и беспокойствами о непредсказуемости будущего… Я не такой сознательный и волевой, как Цзян Ми, поэтому я только и мог, что спрятаться, найти убежище перед экраном компьютера. Вступая в игру, я больше ничего не боялся. В игре я мог отвлечься от, казалось бы, далеких, но на самом деле реальных и неотложных проблем.

Сейчас, осознав невозможность укрыться от «мира реального» и при этом столкнувшись с беспрецедентным крахом надежд в «мире виртуальном», какой из этих миром я должен был выбрать? В то время на меня оказывала влияние не только Цзян Ми. Как я уже говорил, меня воспитывала мама, поэтому я маме и позвонил.

Еще до этого звонка сообщения-отчеты о том, что я жив-здоров, сначала сократились с одного раза в неделю до одного раза в месяц, а потом и вовсе превратились лишь в обмен поздравлениями на праздники. Иногда мама звонила мне в общежитие, но я выдергивал телефонный кабель, боясь прервать игру. Набрав телефонный код родного городка – этот чужой мне набор цифр, – я тут же почувствовал, как мне в лицо ударил порыв сухого, мрачного, угрюмого ветра. Мама подняла трубку. Как я и ожидал, она уже сходила на утренний рынок за овощами и теперь смотрела телевизор, лежа на кровати. Она совсем не удивилась, услышав мой голос, и сразу же спросила, что я уже сегодня поел и тепло ли одет, словно последний раз я звонил ей только вчера, а не в прошлом квартале. Я засомневался, уж не потеряла ли моя мать ощущение времени, так долго живя одна.

Я ответил на все ее вопросы и затем подвел итог: «У меня все хорошо».

– Вот и хорошо, – продолжила мама невозмутимо. – Если тебе нужны деньги, звони своему отцу…

Я сказал: «Не надо, еще с прошлого раза остались».

Мама еще более невозмутимо хмыкнула в ответ, как будто уже готовая повесить трубку, но участившаяся икота опять вернула меня в разговор. Я услышал, как она сказала: «Нет, ты точно хочешь о чем-то поговорить».

Никто не знает сына лучше его матери. Теперь уже я хмыкнул в ответ.

Мама заговорщицким тоном спросила: «Хочешь про девушку поговорить?»

Да уж, никто не знает сына лучше его матери, ага. Я снова хмыкнул в ответ и в общих чертах рассказал ей о Цзян Ми – разумеется, я ограничился только обычными фактами, без подробностей о «глубине» нашего взаимопонимания. Этого было достаточно, чтобы мама уже пришла в восторг – несмотря на непрекращающуюся икоту, она приняла на себя вид просвещенной и понимающей матери: «Вы должны помогать друг другу, а не мешать». Ее слова напомнили мне историю, как она разобралась с одним любовным письмом, главным героем которого был я, тогда ученик старших классов. Размахивая письмом, где первой строчкой шли слова «Ты – мой Ан Джэ Вук», она ворвалась в наш школьный кабинет и швырнула это письмо в лицо самой модной девчонке в классе со словами:

– Мой сын собирается поступать в университет, а ты его отвлекаешь! Ты понимаешь, что ты мешаешь ему?

Затем она обратилась к классному руководителю: «Этот Ан Джэ Вук – наверняка какой-то преступник, Вы уж разберитесь» (Ан Джэ Вук – имя гонконгского актера, популярного во время происходящих в книге событий; прим.пер.).

С точки зрения моей мамы худшим, что могло произойти в отношениях между мужчиной и женщиной, было то, если бы они начали друг другу «мешать» – в любой сфере, любым образом, по любым причинам. Скорее всего, такое отношение у нее сформировалось в результате брака с моим отцом. Однако сейчас ситуация отличалась от того, что было в прошлом. Раз уж мама решила играть роль просвещенной матери, то остановиться уже не могла и продолжила разговор в этом же духе, перескочив на более интимную тему. Она что-то болтала, прерываясь на икоту, и не обращала никакого внимания на мое смущение. Мама мне внушала: «Это не важно, что ты парень, ты все равно не должен мешать своей девушке». Затем она вспомнила ту ночь много лет назад, когда застукала меня за «стрельбой в одного». Именно той ночью я впервые натолкнулся на имя «Василий».

Тем вечером я пошел в ванную умыться перед сном, а журнал с фотографиями японских красавиц спрятал под матрасом своей кровати. Когда я возвращался в свою комнату с тазом воды для ножной ванны, я увидел стоящую в дверях маму с выражением полного отчаяния и изумления на лице. Бросив взгляд ей за спину, я все понял – скомканная туалетная бумага у меня на рабочем столе выдала меня с потрохами. Помню, что моей первой реакцией была не обида, а глубокое сожаление. Мама не сказала ни слова: бледная как смерть, она вернулась к себе в комнату и закрыла за собой дверь, громко икая. На следующее утро все было, как обычно, только она добавила еще одно яйцо мне в глазунью. Во время еды она вдруг сказала: