Иеромонах Прокопий (Пащенко) – Родители. Дети. Воспитание (страница 26)

Надо сказать, что такой подход свойственен был не только преподобному Амвросию Оптинскому, но и старцам вообще. Такой подход коренится в богословском осмыслении такого понятия, как образ Божий в человеке. Образ Божий с грехопадением не утрачивается, но остается действенным, то есть он продолжает связывать человека с Богом. Духовная природа (разум, моральное сознание) в результате грехопадения оказываются поврежденными. Личность же, в которой некоторые богословы видят образ Божий, «может быть придавлена и угнетена, ослаблена и ущерблена, но остается неповрежденной». Грехи, отяготившие духовную природу благоразумного разбойника, «не погасили в его личности творческих сил». Через покаяние он освободился от своей неправды и, покаявшись, спасся «о единой часе» (в последний момент)[52].

Примером покаявшегося разбойника пресвитер Михаил Польский призывал к покаянию одного чекиста, в годы репрессий убившего в разных карательных экспедициях человек четыреста. Чекист таял от чахотки, убитые воскресали в его памяти, и совесть его не находила покоя. Возможностей прощения таких грехов и достижения мира совести этот человек для себя не допускал. Надеясь на дальнейшее действие благодати Божией в сердце этого человека и убеждая его в милосердие Божием, отец Михаил склонил его к принятию Таинств Исповеди и Св. Причащения. Чекист в мире духовном ушел в больницу и до самой смерти вспоминал отца Михаила.

Священник, попав в годы репрессий в качестве заключенного в Соловецкий концлагерь, вел с другими заключенными духовные разговоры в сетевязальной мастерской. Эти разговоры слушал один чекист, который был конвоиром и надсмотрщиком. Он вступал с отцом Михаилом в споры и, наконец, принял от него (тайно от своих товарищей) Таинства Исповеди и Св. Причащения.

Был у отца Михаила еще опыт общения с одним чекистом, из которого он вынес убеждение в «неискоренимости высших духовных запросов человеческих». Примеры обращения чекистов воспринимались священником как очень радостные. «Душа есть, – писал он, – и образ Божий в ней оказывается неуничтожимым и у этих полузверей, полулюдей, называемых чекистами». Даже там, где речь идет о преступлениях в отношении детей и глубокой порче их душ, «испорченное детское сердце тает, как воск от лица огня любви Божьей»[53].

То, что «Божья искра» теплится и в подростках, которые встали на преступный путь, понял в свое время Иван Лукьянович Солоневич. О своей встрече с такими подростками он рассказывает в своей книге «Россия в концлагере». Попав в годы массовых репрессий в концентрационный лагерь и готовясь к побегу, он посетил отделение концентрационного лагеря для подростков.

Это было страшное место. Дети, лишенные в результате массовых репрессий родителей, были выброшены из человеческого общества и заперты в лагерь. Запершие их люди обрекали подростков на медленную смерть от голода, холода, цинги и туберкулеза. Подростки были убраны подальше от глаз культурного мира. Речь шла не о перевоспитании и даже не заключении на некоторое время. Речь шла о ликвидации.

На фоне уровня жизни, который на тот момент был в стране (рассказывая историю одного подростка, автора отметил, что «дело было на базаре в Одессе в 1925 или 1926 году»), беспризорники стали общественным бедствием. Пытаясь выжить в условиях нищеты, разрухи и голода, они встали на путь нарушения общественных законов и воровства.

Для них были потеряны такие понятия, как родители, семья и забота. Они были объявлены «более или менее вне закона». «Во имя психического самосохранения, чисто инстинктивно они вынуждены были выработать в себе психологию отдельной стаи». «Они были выброшены из всякого общества – и официального, и неофициального. Они превратились в бешеных волков, за которыми охотятся все».

И именно об этих ребятах автор написал, что «Божья искра» еще теплится в них. Солоневич во время своего пребывания в отделении концлагеря для беспризорников, вел себя с ними по-человечески. И однажды он убедился, что у ребят есть «человеческая реакция на человеческое отношение».

Как-то в отделении концлагеря у него был украден кисет с махоркой. И вот Солоневич с ребятами в колонне, оцепленной охранниками, шли с работ в отделение. Рядом с автором крутился какой-то мальчишка. Так как у автора карманы были пусты, он иронически дал понять мальчишке, что тот, мол, «опоздал». Мальчишка, поблескивая глазками, отстал от автора. До него долетели слова: «А ты, дядь, в кармане, пощупай». И Солоневич с удивлением обнаружил в кармане украденный ранее кисет, и что самое удивительное, он был полон махорки. Колонна ребят весело хохотала: «У дядьки-инструктора махорка воскресла, ай да дядя, говорили тебе: держи карман шире».

Проявленная ребятами «человеческая реакция на человеческое отношение» поставила перед автором вопрос: «Значит, не так уж они безнадежны – эти невольные воры?.. Значит, Божья искра в них все еще теплится…»[54].

О человеческой реакции на человеческое отношение, а также о том, что и при сильном искажении образа жизни в человеке продолжает теплиться человеческое, рассказывает Екатерина Матфеева в своем автобиографическом романе «История одной зечки».

Хотя этот и несколько последующих примеров описывают на первый взгляд не принципы общения с детьми, но принципы общения со взрослыми, все же примеры в данному тексте видятся уместными. Во-первых, дети могут стать взрослыми. И во-вторых, описываемые принципы носят универсальный характер, то есть актуальны как в отношении общения с детьми, так и в отношении общения со взрослыми.

Итак, история Екатерины Матвеевой передается в романе под видом истории некоей Нади. Надя, как и И.А. Солоневич, в годы массовых репрессий попала в заключение. В пересыльной тюрьме, в которой женскую половину представляли по большей части «уголовницы-воровки, или блатнячки», у Нади пропали вещи – в том числе и «американское платье». «Воровки» с нар внимательно наблюдали, что предпримет Надя в связи с пропажей вещей. Надя разумно смолчала.

Одна «наглая маленькая бабенка… шутиха и балагурка» спросила Надю, не потеряла ли та чего. Надя же в ответ сказала, что хотела кое-какие вещи подружкам подарить, да забыла эти вещи дома. «Шутиха» на заявление Нади воскликнула: «Жалость-то какая, вот досада!» – «Жалко! – в тон ей ответила Надя. – Одно платьице с американской миллионерши тебе как раз впору было бы».

«Добренькая ты моя, – ответила «шутиха», – да разве стану я американское платье носить? Ни за что! Я сильно гордая!» На слова шутихи Надя засмеялась, засмеялись и «блатнячки».

«После этого случая уголовный мир изменил свое отношение к Наде. Каждый раз ей предлагали то самокрутку, то папиросы и в знак особого расположения брали «взаймы, без отдачи» сахар, хлеб или что придется»[55].

Однажды одна «деваха» спросила Надю, что та делала: пела, плясала или в пьесах выступала. Надя, любившая петь, так и ответила: «Пою я…» После такого ответа, она была упрошена спеть что-то несмотря на отбой. И Надя вполголоса запела.

«Все они – подонки человеческого общества, воровки, бандитки, наводчицы, «печальные жертвы войны», как они себя называли, умудряясь просиживать по 2–3 срока, были поразительно чутки к музыке. Как кобры при звуке факирской дудочки, зачарованные, умолкли, прекратили свою возню и перебранку. Притихли даже «контрики»». Надя исчерпала весь свой репертуар, пропев все, что учила и помнила. А «они, все не унимаясь, просили: "Давай еще"».

Через 10 дней, когда Надю вызвали на этап, камера всполошилась. Откуда ни возьмись появились Надины украденные вещи и даже – пресловутое платье американки. Отдавая платье, «угрюмая блатнячка» Роза сказала Наде, что та будет в этом платье петь. От себя Роза дала Наде толстые шерстяные носки. «Надя даже всплакнула, ведь кому сказать – не поверят. Такие оторвы, а все же не лишены человеческих чувств».

Нерушимая уверенность «в наличии зерен добра в каждом человеческом сердце» отличала правозащитника Василия Ивановича, который также в годы массовых репрессий попал в заключение. Отбывал он срок в Соловецком лагере особого назначения[56].

Среди заключенных Соловецкого концлагеря он большой имел авторитет. Он «беспредельно верил» в человеческую совесть. Совесть, пусть и искривленная, но жила в людях. И веря в нее, он находил путь к ней, а также – «к чувству личной ответственности перед живым человеком … и легко прокладывал к ней дорогу».

Его не отталкивала кривизна путей людей. Без брезгливости он говорил с ними. Он не только не осуждал, но и не впадал в подлаживание и своеобразную елейность, обычную в разговоре интеллигента с простым человеком. «Прирожденный внутренний такт, соединенный с нерушимой уверенностью в наличии зерен добра в каждом человеческом сердце, открывал ему, казалось бы, наглухо замкнутые двери».

Попав в Соловецкий концлагерь он уже имел некий авторитет среди заключенных, так как перед своим арестом в судебном порядке добился отмены смертной казни для одного осужденного. Авторитет его среди заключенных возрос после одного случая.

Однажды два уголовника подрались из-за одной вещи. Их развели. Но более сильный из двоих, вырвавшись из рук державших его людей, схватил скамейку и ринулся на своего врага. И быть бы этому врагу убитым скамейкой, если бы между поединщиками не встал Василий Иванович. Он призвал к тому, чтобы «толком все разобрать». Эти слова были им сказаны так же просто, как, например, слова «держи чашку крепче, а то уронишь».