Иеромонах Прокопий (Пащенко) – О проблемах созависимости (страница 6)
Речь о том, что вообще, в принципе, обеднение культуры приводит к жёсткой схематизации, чёрно-белому мышлению, к уровню, когда встречные проблемы решаются с бинарных позиций «вкл.»/«выкл.». И человек даже не видит, что есть надспорный путь.
Цель текста – поместить явление в контекст культуры, а не воспринимать как нечто, исключительно связанное с историей общения с зависимым человеком. Тогда сам собой надспорный путь начнёт проявляться.
Когда человек начинает своё духовное и культурное развитие, он переходит из позиции объекта («песчинка в жерновах истории») в положение субъекта (см. о субъектности упомянутую выше часть 4.2 текста «Преодоление травматического опыта…»{49}).
В отношении третьего пути, возможно, нелишним будет привести мысли двух зарубежных авторов. Не то чтобы в их советах здесь возникла великая нужда. Скорее их цитирование можно объяснить следующим образом. Упоминалось, что учение о созависимости родилось в недрах протестантской цивилизации, базирующейся на идее контроля над другими (поэтому, видимо, контроль является одной из главных категорий, свойственных для созависимого поведения). И потому было бы интересно привести мысли представителей данной цивилизации, но мыслящих иначе, увидевших тупик.
Цитирование как автора, написавшего предисловие к книге Джорджа Питерсона «12 правил жизни. Противоядие от хаоса»[18], так и самого Дж. Питерсона, не означает, что все их идеи восприняты «на ура!». Мысли этих авторов приводятся в подтверждение той идее, что концепция третьего пути видится актуальной не только автору данного текста.
Итак, в предисловии к книге «12 правил жизни. Противоядие от хаоса» отмечается, что те, кто полагает всё относительным, «решили обесценить тысячи лет человеческих знаний о том, как приобретать добродетели, отвергнуть их как устаревшие, «нерелевантные» и даже «подавляющие». Они были в этом настолько успешны, что само слово «добродетель» теперь кажется устаревшим, а тот, кто его использует, предстаёт анахронично-назидательным и самодовольным»[19]. И получается, что данным релятивизмом (концепция, которая гласит, что всё – относительно) усугубляется хаос, который и так свойственен жизни.
Однако люди не могут жить без морального компаса и идеала, к которому можно было бы стремиться. Наряду с релятивизмом, как пишет Питерсон, наблюдается «рост нигилизма и отчаяния». А также наблюдается противоположность релятивизму – «слепая уверенность, предлагаемая идеологиями, которые утверждают, что у них есть ответы на всё» (возможно, сюда можно подставить те самые тренинги, о которых речь шла выше, и пр.). Автор приводит в пример ситуации, когда люди записываются на курсы, чтобы изучить величайшие книги, но на курсах им преподают не книги, а идеологические атаки на них. Причём эти атаки основаны «на ужасающем упрощении» (о чём было сказано выше). Идеолог, в отличие релятивиста, как пишет автор, «склонен к гиперосуждению и цензуре, он всегда знает, что с другими не так и что с этим делать. Иногда кажется, что единственные люди, которые в релятивистском обществе хотят дать совет, – это те, кто меньше всего может предложить» (в основном – сепарацию).
Свои 12 правил в книге (в которой, безусловно, есть дискуссионные моменты) Питерсон не развивает так, как будто начинает с чистого листа, «отвергая тысячелетнюю мудрость, будто это простое суеверие, и игнорируя наши величайшие моральные достижения». То есть он как раз не утверждает, «будто человеческая мудрость началась с него». Если дать ему слово, то от него можно услышать мысль, что если у человека не будет упорядочивающих принципов, то хаос засосёт его. Он отмечает, что «мы должны стоять на прямом и узком пути». Мы нуждаемся в смысле, который даёт объяснения причинам страдания. Он отмечает, что, с одной стороны, можно «преодолеть рабскую приверженность группе и её доктринам и одновременно избежать ловушек противоположной крайности, нигилизма». С другой стороны, человек хочет найти себя, но так как у него наблюдается дефицит высших смыслов, то себя он пытается найти лишь в противопоставлении чему-либо, что, конечно, не даёт ему опоры.
Так, иные современные авторы отмечают, что современный человек пытается найти свою идентичность, но не в положительном измерении, а лишь в оппозиции к существующему тренду. Но если положительного содержания жизни не найдено, то свою идентичность человек пытается выстроить, примыкая «к виртуальной группе с трендовыми ценностями», то есть, примыкая к иному тренду. Но что у человека остаётся за душой? Не та ли пустота «от которой спасаются регулярной сменой идентичностей, офшоризованных практик и мантр об аутентичности?»
Человек, не имеющий основы для осмысления личности, в мечте о идентичности, приходит к мельканию череды активностей, к «перформативной аутентичности». То есть, конструируя личную жизнь, он приходит к персональному перфомансу. Его жажда подлинного существования реализуется с помощью подборки «популярных рекомендаций на уровне мотивационных картинок и не раз упоминавшейся self-help литературы, уверенно предлагающей различные инструкции по тому, как стать автором своей жизни».
Такой человек хватается за тренд «выстраивания границ», но что он пытается защитить этими границами? Свой очередной поход в кино? Границы современного человека как будто отличаются лишь «субъективными предпочтениями и затратностью» (то есть кто-то следует правилу не есть в заведениях того класса, который он считает недостойным себя. Кто-то приватность видит в том, что покупает спортивную одежду только определённой фирмы). «Суть остаётся одна: где-то в глубине беспокоящая нас жизнь настойчиво требует какой-то приватности, но мы не знаем, что это и как, а настырный Гугл-поиск подсовывает лишь приватные чатики, веб-камеры, приват-сервера и закрытые сейшены»[20].
Человек страдает от другого человека или от какого-то явления. Чтобы обрести опору, начинает ходит на тренинги, где его обучают сепарации. И в итоге он иногда «заигрывается» в сепарацию в фиксации на «себе любимом». На этих путях он рискует прийти к одиночеству, унынию, выход из которых иногда начинает искать в связях и явлениях, подобных тем, от которых бежал в начале.
Надспорный путь Питерсон видит «в индивидуальном сознании и опыте». С одной стороны, человек уходит в конфликт (например, с окружением). Но, с другой стороны, пытаясь вырваться из конфликта путём отрицания, сталкивается с психологическим и социальным распадом (реализует сепарацию). Как же человек может освободиться от этой ужасной дилеммы? Питерсон даёт такой ответ: человек может освободиться «через возвышение и развитие личности и через готовность каждого взять на себя бремя Бытия», вступить на путь деятельных, основанных на высших смыслах поступков. «Мы, каждый из нас, – считает он, – должны говорить правду, исправлять то, что пришло в негодность, ломать и заново отстраивать то, что устарело. Это требует многого. Это требует всего. Но альтернатива – ужас авторитарных убеждений, хаос разрушенного государства, трагическая катастрофа необузданного мира природы, экзистенциальный страх и слабость бесцельного человека – очевидно хуже». «Возможно, – продолжает он, – если бы мы жили правильно, нам бы не пришлось обращаться к тоталитарной определённости, чтобы защититься от сознания собственных недостаточности и невежества (под тотальной определённостью можно, по всей видимости, понимать те же тренинги, в рамках которых всем даётся упрощённая доктрина в отношении всего). Если люди будут «жить осмысленной жизнью. Если каждый из нас будет жить правильно, вместе мы будем процветать» (эта мысль, в том числе, является главной и для данного текста).
Человек является не только телом, у него есть ещё дух, душа. «Стоять прямо, расправив плечи» – это не только физическое действие. Человек ещё обязан подняться «в метафизическом смысле»: «Стоять прямо, расправив плечи, значит, построить ковчег, защищающий мир от потопа, вести свой народ через пустыню, после того как он избежал тирании, прокладывать свой путь вдали от домашнего комфорта и своей страны, проповедовать тем, кто пренебрегает вдовами и детьми. Это значит нести крест, который означает место Икс, где вы и само Бытие таким ужасным образом пересекаетесь… Это значит противостоять растущей неопределённости и установить лучший, более осмысленный и продуктивный порядок»[21]. «Встать – значит, добровольно принять бремя Бытия», – говорит автор. Когда человек добровольно принимает требования жизни, его нервная система реагирует на них иначе. Он отвечает на вызов, а не вязнет в катастрофе. На этих путях человек перерабатывает «хаос потенциала в реальность пригодного для жизни порядка». Он добровольно принимает жертвы, необходимые, «чтобы создать продуктивную и осмысленную реальность. Говоря языком древних, это значит действовать так, чтобы ублажить Бога».
Интересно, что Питерсон говорит и о важности поддержания социальных связей на этом пути, и о том, что, принимая «бремя Бытия», мы сами облегчаем себе создание и поддержание этих связей и, как следствие, обретаем радость жизни: [на этих путях] «вам будет проще обращать внимание на тонкие социальные подсказки, которыми люди обмениваются при общении. Разговоры, которые вы ведёте, будут течь более плавно, в них будет меньше неловких пауз. Это позволит вам больше встречаться с людьми, взаимодействовать с ними… Это не только увеличит вероятность того, что с вами будут происходить хорошие вещи, но и сами эти хорошие вещи будут восприниматься ещё лучше, когда они произойдут. Таким образом, укрепившись и приободрившись, вы можете принять Бытие, работать над его развитием и улучшением. Набравшись сил, вы сможете выстоять, даже если ваш любимый человек заболеет, если кто-то из родителей умрёт, вы позволите другим обрести силу рядом с вами, когда их захлестнёт отчаяние… вы… позволите своему свету гореть, так сказать, на небесном холме… Смысла вашей жизни хватит, чтобы сдержать растлевающее влияние смертельного отчаяния. Тогда вы сможете принять ужасное бремя Мира и найти радость»[22].