Иеромонах Евтихий – Свет в окнах (страница 2)

— Растет. На Лену похож. Ему пять. Он тоже щурится, когда думает. Точь-в-точь как она.

И в этом «на Лену похож» было столько боли, что Виктор не нашелся, что сказать. Просто стоял и молчал в трубку, пока она сама не отключилась.

На кладбище он поехал через неделю.

Маленький провинциальный город Сосновск — три улицы, храм, автовокзал с облупившейся штукатуркой. Кладбище за восточной окраиной — молодые березы, свежие ограды. Зимой здесь было тихо, почти безлюдно — снег приглушал все звуки, даже собственные шаги казались чужими.

Могила была ухоженная. Крест деревянный, простой. Венки — уже припорошенные снегом, но видно, что свежие. И — цветы. Много цветов. И детские рисунки на альбомных листах, прижатые камешками: солнышко, домик, фигурка с крыльями.

Виктор стоял долго. Мороз щипал щеки, забирался под воротник старой куртки. Он вспомнил вдруг, как спал в автобусе после пьянок — заводил двигатель, включал печку и спал, потому что ехать домой было незачем. Как забывал дни рождения дочери — сначала не со зла, потом уже просто по привычке. Как однажды не приехал на ее школьный выпускной — загулял с мужиками в придорожном кафе и вспомнил только к ночи. Как годами жил в рейсах, потому что дома чувствовал себя ненужным и слабым, а в дороге был царь и бог — крути баранку, и никто тебе не указ.

А она — она прожила свою короткую жизнь гораздо честнее. Просто потому, что не бежала от проблем. Просто потому, что оставалась с теми, кому было больно, — как он сам не смог.

— Прости, доча, — сказал он вслух. — Прости.

Снег продолжал падать — густой, торжественный, словно само небо совершало над этой могилой свою тихую панихиду. И в этой белизне Виктору вдруг показалось — на мгновение, краем сознания, — что прощение возможно. Не потому, что он его заслужил. А потому, что Бог больше человеческих грехов.

А еще вспомнил пословицу, которую часто повторяла его бабушка: “Пока гром не грянет, мужик не перекрестится”. И неумело, как бы вспоминая что-то давно забытое, но родное, перекрестился…

Спустя неделю он стоял у дверей бывшей жены, сжимая в руке машинку на радиоуправлении. Старая «хрущевка», облупившаяся краска на подоконниках, знакомый до дрожи запах подъезда.

— Ты зачем? — спросила она сухо, не открывая дверь до конца. Постарела, под глазами тени, седина на висках — но все та же гордая посадка головы, которую он когда-то так ненавидел.

— Я не к тебе, — глухо сказал Виктор. — Я к внуку. Ленка... она бы хотела, чтобы я его увидел.

Пауза — долгая, как зимняя ночь, и тяжелая, как все, что лежало между ними.

За дверью послышались торопливые шаги. На пороге появился мальчик в полосатой пижаме, босой, сонный, с растрепанным вихром. Посмотрел снизу вверх и спросил без страха:

— Ты кто?

— Это дедушка Витя, — устало сказала бывшая жена и посторонилась.

Мальчик перевел взгляд на коробку:

— Это мне?

И вдруг — совсем как когда-то Лена — чуть прищурился.

Дверь медленно открылась, впуская Виктора внутрь. И первое, что он увидел — зеркало в одежном шкафу. А в нем себя — осунувшегося, постаревшего лет на десять…

На следующее утро Виктор не поехал в гараж. Впервые за много лет он сам, добровольно, зашел в тот самый храм, куда его водили в детстве мать и бабушка. Долго стоял перед иконой Спасителя, не умея молиться и не находя нужных слов. Но ему не хотелось отсюда уходить.

Зачем я страдаю

Я лежал на кровати в своей монастырской келье и одними губами шептал:— Слава Богу за все! Слава Богу за все! Слава Богу за все!

Только что вернулся с кухонного послушания. Меня благословили петь и читать на клиросе, но старшая монахиня не дает: заваливает работой, придирается, язвит. Мало того, что в мужском монастыре ответственная за послушание — женщина, так еще и несправедливо строгая, даже жестокая. А тут в добавок старая болезнь обострилась — болит поджелудочная. Она всегда воспаляется, когда нервничаю. Но сильнее всего ноет душа. Сил нет. Уныние, доходящее до отчаяния

В такие моменты, кроме молитвы, мне помогало чтение писаний святых отцов, особенно святителей Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника. У них много статей о скорбях, о несении своего креста. Такое чтение утешает: понимаешь, что Бог так воспитывает Своих возлюбленных непослушных детей, очищает от грехов, готовит к вечной жизни среди ангелов и святых. Святитель Игнатий прямо пишет: «Терпящий скорби, но не исправляющийся ими, есть прелюбодей, а приемлющий скорби, как посланное от Бога врачевство для уврачевания больного сердца своего, приемлет их с благодарением и ими исцеляется».

И все же остается вопрос: а нельзя ли всего этого достигнуть без такой боли, без скорбей? Каким-нибудь другим, безболезненным способом? Почему так надо, чтобы «Бог терпел и нам велел»?

Как-то приехал ко мне в обитель мой друг, Александр. Он тогда уже был женат, у него рос сын и ему уже было за сорок. После работ на монастырском огороде мы отдыхали в тени церкви на скамейке недалеко от нее. Я стал рассуждать о скорбях и заметил:

— Вот святитель Игнатий пишет: не надо удивляться, что в миру не было у нас таких скорбей, как в монастыре. Потому что мы пришли работать Богу, и враг с особенной ожесточенностью нападает на воинов Христовых. Скорби — признак богоугодности.

На что мой друг возразил:

— Скорби приводят к Богу не только монахов.

И поделился своей историей.

— Ты помнишь, — начал Александр, — когда у нас родился Витька? Это было счастье. Но роды оказались тяжелыми, Мария долго не могла оправиться, а сын родился слабеньким, постоянно болел. О близости не могло быть и речи почти год. Понимал: жена вымотана, ребенок требует внимания. Но куда деваться мне? Ведь я же живой человек.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону леса, потом продолжил:

— Чтобы не изменять жене физически, я нашел, как мне казалось, безобидный выход: порносайты. Сначала редко, потом чаще. Я успокаивал себя: ведь никого же не трогаю, сижу дома и люблю Марию. Это просто разрядка. Я не понимал, что это та же измена. Не видел, как привычка въедается в душу.

Когда сын подрос и семейная жизнь вошла в нормальное русло, я с ужасом обнаружил, что не могу без этой гадости. Мне нужно было это возбуждение. Я стал ненавидеть себя. Приходил к отцу Владимиру на исповедь, каялся, а он смотрел своими пронзительными глазами и тихо говорил:

— Блудник грешит против собственного тела, а смотрящий на похоть распинает Христа в своем сердце заново. Ты не просто изменяешь жене, Саша. Ты делаешь ее образ в своем уме грязным. Это также страшно, как связь на стороне.

Я ставил блокировки на телефон, постился, молился. А ночью, в бессонницу, руки сами тянулись к браузеру. Падения следовали одно за другим.

И однажды случилось это...

Мария проснулась ночью, меня не было рядом. Она вышла в гостиную и увидела смартфон в моих руках. На экране мелькали тела. Она не закричала, но сказала шепотом, ледяным, как вода в крещенской проруби:

— Я думала, ты устал на работе. А ты Ты смотришь на это, когда я сплю в соседней комнате? Ты болен!

Я начал оправдываться, потом разозлился, брякнул:

— Да что ты понимаешь!

И тут я увидел ее глаза. Она не кричала, не била посуду, а просто сказала:

— Ты изменял мне. Не телом — душой! Я не хочу, чтобы Витя рос рядом с таким отцом.

Она собрала вещи, забрала сына и уехала к матери.

Я остался один. Сначала злился: «Она преувеличивает!». Потом пришла пустота, за ней — апатия и почти запой. Работа посыпалась: я сорвал сроки по крупному проекту, потерял заказчика. Понял, что без семьи я — ничто. И тогда впервые по-настоящему испугался. Пытался мириться: носил цветы, писал письма, обещал. Мария отвечала холодно:

— Я не верю тебе.

И вот тогда наступила та самая ночь. Самая страшная в моей жизни. Я сидел в пустой квартире, пил, кажется, потом упал на колени посреди комнаты и закричал:

— Господи! Зачем я страдаю?! Я же никого не убил! Я же хотел как лучше!

В ответ — тишина. Такая плотная, что звенело в ушах. И вдруг мысль, страшная и ясная: «Ты думал о себе, а не о жене. Ты хотел не потерять удовольствие, а не уберечь любовь».

Я вспомнил слова апостола Павла: «Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною». И понял: мною завладела страсть. Она пустила корни глубоко — в самую душу. И вырвать ее можно только с кровью.

Я не давал Богу эмоциональных обещаний. Я просто сказал: «Если нужно, Господи, пусть мне будет стыдно. Пусть будет тяжело. Только спаси. Я сам не могу».

И я начал бороться: ставил жесткие блокировки на все устройства, убирал смартфон на ночь в ящик и ключ прятал у соседа, открыто писал духовнику о каждом срыве, просил молитв. А главное — я согласился на боль. Перестал убегать от нее.

Прошли месяцы. Я регулярно исповедовался, постился. Стал помогать в больнице, где лежал мой сын. Просто приходил и делал там мелкую работу: полы мыл, коляски возил. Один раз встретил Марию в коридоре. Мы поговорили. Впервые без оправданий. Я сказал ей:

— Я изменял не тебе. Я изменял любви. И я лечусь. Не знаю, получится ли, но я лечусь.

Она посмотрела на меня долго, потом тихо произнесла:

— Я вижу.

Постепенно, не сразу, она стала возвращаться. Сначала просто разрешила видеться с сыном. Потом мы пили чай на кухне у ее матери. Затем она приехала домой. Это была не вспышка страсти, а осторожная надежда.