Иерей Георгий – Предпоследнее дознание (страница 9)
Карев замер, навострившись. Внутри зашевелилась смутная догадка.
– Некий Александр Якимов, – провозгласил начальник, читая с экрана. – Работает таксистом. Интересно, откуда у таксиста деньги на такую картину? Ого, раньше был обеспеченным человеком. На покупку «Руки» Савушкина истратился до гроша. Еще один фанатик! Только, в отличие от Сато, нищий. Смотрим дальше. Живет в двухкомнатной халупе. Там же прописана Марфа Черниловская, его теща. А вот это уже интересно: госпожа Черниловская перенесла дорогостоящую операцию аккурат через неделю после того, как Якимов продал картину Сато. Любопытно: твой сухарь отвалил двадцать тысяч, а картина так и осталась у таксиста.
Память вдруг всколыхнула лица, образы… «Единственное окно в душу… и через это окно – увидеть того таксиста в момент, когда он от своей картины отказывается… ради тещи… вот она, тайна исповеди… пятнадцать лет…»
– Я знаю, – улыбнулся Павел. – Я знаю, почему он так сделал. Я видел этого таксиста…
– А теперь скажи мне: конечно, Мартин Сато – мерзавец, как и все мы, но разве это не дело, которое ты искал и должен был найти? Когда человек отказывается от своей выгоды и своей страсти ради другого – разве это не подвиг? Ну что, дальше тебе разжевывать или сам разберешься?
– Спасибо, Викентий Петрович! – Карев едва не захлебывался от радости. – Дальше я сам! Спасибо! Вы – гений!
– А вот это ты брось! Переговори с таксистом и завтра подашь нормальный отчет, А орден Мужества ты все же получишь. И не спорь. Для того, чтобы признаться в собственном бессилии и отказаться от незаслуженного, но лакомого куска, тоже нужно мужество. И немалое. К тому же… – Петрович заговорщицки улыбнулся, перегибаясь через стол, – если окажется, что ты не герой, придется инициировать «черную» комиссию, которая будет разбирать вопрос ответственности того, кто послал тебя на Тират. А зачем нам это надо?
Дело Харчевского
Букет в университете, а теперь ещё и газетчик с диктофоном... Всё это более прилично для дам, нежели для серьёзных людей, занимающихся наукой. Как и полагалось серьёзному человеку, профессор Харчевский не знал, как к подобным вещам относиться. Поэтому пришлось и то и другое привезти к себе домой. Но цветы хотя бы стоят себе спокойно в банке на журнальном столике и не задают дурацких вопросов, как этот самодовольный усатый тип, рассевшийся на стуле:
- Какие из своих поступков вы могли бы поставить в пример вашим детям?
Профессор сощурился, с тоской оглядывая голубые стены холостяцкой малогабаритки.
- Позвольте мне приберечь ответ для моих детей.
- Разумеется. А какие-нибудь примечательные истории из вашей жизни?
- Простите, я не мастак рассказывать анекдоты. Не лучше ли перейти к разговору о моих научных трудах?
- Несомненно. - кивнул журналист, - Но у нас популярное издание. Наши читатели хотят за сухим перечнем достижений разглядеть живого человека, многогранную личность, с её бытом, проблемами, а главное, взлётами. То, что понятно каждому...
Профессор с сомнением скривил губы и дёрнул рукой, смахивая муху с рукава.
- Кажется, дознаватели поставляют в СМИ достаточно добродетельной жвачки, завёрнутой в увлекательную упаковку.
- Великолепно, что вы об этом вспомнили. - гость натянул рабочую улыбку, - Как по-вашему, попади вы под "Предпоследнее дознание", какие случаи из вашей биографии могли бы привлечь внимание следователей?
- Надеюсь, этого никогда не случится.
- Ну а всё-таки?
- У вас, случаем, нет других вопросов? Эта тема мне неинтересна. Я не отношусь к поклонникам указанной службы.
- Отчего же? Что плохого, когда люди раскрывают лучшие стороны человека и на реальных примерах учат видеть отблеск добра в каждом ближнем?
- Только, пожалуйста, не надо патетики. - профессор невольно поморщился от душистого запаха роз, - Указанная служба проституирует эти лучшие стороны человека, делает их товаром, инструментом оболванивания масс, и средством личной наживы.
- Даже наживы?
- А разве дознаватели работают бесплатно? Немалые суммы идут из бюджета и десятков фондов, - и это при том, что само существование такой службы абсурдно. Взять, например, полицию. Её существование обусловлено реальной потребностью общества в поддержании порядка. А на что способно это "Дознание", кроме слащавой демагогии? "Мы расследуем добрые дела". Абсурд! - слова вылетали веско и размеренно, как и подобает человеку, умеющему уважать своё мнение, - Я всегда относился с глубоким соболезнованием к тем несчастным, кого угораздило попасть на разделочные столы этих "дознавателей", присвоивших себе право решать, какой из добрых поступков человека сгодится для шоу, а какой - пойдёт на выброс. В былые времена коматозных больных милосердно усыпляли, без публичного издевательства. Что, позвольте, смешного вы находите в моих словах?
- Простите. Подумалось вот, что бы вы сказали, узнай, что в этот самый момент находитесь под следствием "Предпоследнего дознания"?
- Сказал бы, что эта беседа начинает меня утомлять.
- Если бы узнали, что лежите сейчас на одном из тех самых "разделочных столов", а окружающая обстановка - продукт психоэмулятора, разработанного учёными "ПД"?
Профессор поднялся:
- С вами было приятно познакомиться.
Журналист встал.
- Если бы узнали, что я - последний человек, с которым вы общаетесь?
- Не смею вас задерживать.
Журналист подошёл к окну.
- Неплохой вид. - сообщил он и ударил по раме кулаком. Стекло разлетелось вдребезги, сверкающие осколки полетели на пол, и на их месте открылась зияющая чернота. Комната погрузилась во мрак, диван вдруг вытянулся и почернел, дверца шкафа раскрылась и, сорвавшись с петель, рухнула. От испуга профессор сел.
Фигура молодого человека стала еле видна в наступившей темноте. Всё освещение комнаты исходило от тех осколков, что ещё сохранились в раме. В них, как в разбитом зеркале, по-прежнему виднелись освещённые полуденным солнцем верхушки деревьев, голубое небо и угол соседней высотки.
Молодой человек пересёк комнату и остановился в прихожей.
- Вопросы я задал. Вернусь чуть позже. Надеюсь, к тому времени вы успеете подумать над ответами.
И ушёл, хлопнув дверью.
* * *
Карев открыл глаза. Синие проводки перед лицом, выше - белый потолок с золотистыми кружками-лампочками. Стерильно-химический запах. А вот и руки в белых рукавах, десять минут назад они прикрепляли эти проводки, значит, сейчас... ага, оторвали. Довольно бесцеремонно. У висков защипало. Скосив глаза, следователь разглядел знакомую сутулую фигуру в белом халате и с высохшей, как доска, бородатой физиономией.
- Всё, можете встать, - проскрипел неприветливый голос.
Павел ухватился руками за края кушетки и резко сел, свесив ноги. В ушах зашумел морской прибой, перед глазами поплыли очертания чёрных ящиков, мониторов, вешалка у двери, стулья, стол, листы бумаги, мрачный Патканян у изголовья...
- Головокружение есть? - осведомился тот.
- Есть маленько.
- Через минуту пройдёт.
Карев назло лаборанту не стал дожидаться - поправив усы, спрыгнул на линолеум, сунул ноги в лакированные туфли и зашагал к вешалке. Покачнувшись, снял и надел серый кашемировый пиджак, выдвинул стул, плюхнулся, облокотившись о стол.
- По моей части замечаний нет? - спросил Патканян, не отрываясь от монитора.
Карев задумался, крутя между пальцами авторучку и глядя на стопку белых листов перед собой.
- Мужчинам дарят гвоздики или каллы. Но никак не белые розы.
- В эмуляторе прописаны просто "цветы". Конкретизирует их сам подследственный. Что насчёт вариантов?
- Я принял решение развивать контакт по варианту "б". Эмуляция успешно выдержала локально-деструктивное воздействие.
Реакция подследственного?
- Замешательство. Остальное узнаем завтра.
Бородач в белом халате резко обернулся:
- Я считаю, что вы неоправданно рискуете. В результате таких действий мы можем потерять контакт!
Что забавляет в учёных - так это фанатичная вера в истинность любого своего мнения. Если учёный считает, что запивать бутерброды можно только молоком, разубедить его можно лишь написав диссертацию по бутербродоедению.
Павел постарался сдержать улыбку и подобрал официальный тон:
- Я помню ваше мнение по варианту "б", уважаю его, но остаюсь при своём.
Патканян фыркнул и отвернулся к экрану.
Карев невольно перевёл взгляд дальше, на вторую кушетку, где с глухим колпаком на голове возвышалась пузом кверху внушительная фигура господина Харчевского. Из-за неё почти не было видно женщины с таким же колпаком на третьей кушетке. Следователь открыл колпачок и, поморщившись, принялся наносить значки на бумаге. Отчёты первого уровня секретности полагалось заполнять от руки. Пора привыкать.
* * *
Минута тянулась за минутой. Профессор сидел в темноте, словно оцепенев, и молча слушал, как гудят под потолком мухи. Почему-то встать и даже пошевелиться было страшно, будто от одного неверного движения всё окружающее могло разлететься на осколки и кануть в бездну.