Иэн Рейд – Думаю, как все закончить (страница 9)

Его интеллект изначально меня привлек, но разве он благоприятен для серьезных отношений? Будет ли жизнь с кем-то менее умным труднее или легче? Я говорю о долгосрочной перспективе, а не о нескольких месяцах или годах. Логика и интеллект не связаны с великодушием и эмпатией. Или нет? Во всяком случае, не интеллект Джейка. Он буквальный, линейный, интеллектуальный мыслитель. И можно ли назвать тридцать, сорок или пятьдесят лет, проведенных с таким человеком, привлекательными?

Я поворачиваюсь к нему:

– Знаю, ты не любишь говорить о настоящей работе, но я никогда не видела твою лабораторию. На что она похожа?

– Что ты имеешь в виду?

– Мне трудно представить, где ты работаешь.

– Вообрази лабораторию. В общем, так оно и есть.

– Там пахнет химикатами? А людей вокруг много?

– Даже не знаю. Наверное, да, как правило.

– Но у тебя нет никаких проблем с тем, что тебя отвлекают и не дают сосредоточиться?

– Обычно все идет хорошо. Время от времени кто-нибудь нарушает спокойствие: разговаривает по телефону или смеется. Однажды пришлось шикнуть на коллегу. Это, конечно, не круто.

– Я знаю, какой ты, когда сосредоточен.

– В такие минуты я даже тиканье часов не хочу слышать.

В машине пыльно, или, может, все дело в вентиляционных отверстиях. Так или иначе, глаза у меня сохнут. Я регулирую вентиляцию, направляя ее в сторону пола.

– Устрой для меня виртуальную экскурсию.

– По лаборатории?

– Ага.

– Прямо сейчас?

– Ты можешь это сделать и за рулем. Что бы ты мне показал, если бы я навестила тебя на работе?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит прямо перед собой, через лобовое стекло.

– Сначала я бы показал комнату белковой кристаллографии. – Он не смотрит на меня, когда говорит.

– Ладно. Хорошо.

Я знаю, что его работа связана с кристаллами льда и белками. Вот и все. Я знаю, что он трудится над докторской диссертацией.

– Я бы показал тебе двух кристаллизационных роботов, которые позволяют нам наблюдать за большой областью пространства кристаллизации, используя субмикролитровые объемы трудноэкспрессируемых рекомбинантных белков.

– Ну вот, – говорю я, – мне нравится это слышать.

И мне правда нравится.

– Тебя, вероятно, заинтересует комната для микроскопии, где установлен наш трехцветный TIRF, то есть флуоресцентный микроскоп с полным внутренним отражением, а также конфокальный микроскоп, который позволяет аккуратно отслеживать одиночные молекулы с флуоресцентными метками in vitro либо in vivo, с нанометровой точностью.

– Продолжай.

– Я бы показал наши инкубаторы с регулируемой температурой, в которых мы выращиваем большие объемы – более двадцати литров – дрожжей и культур кишечной палочки, генетически модифицированных для оверэкспрессии белка по нашему выбору.

Пока он говорит, я изучаю его лицо, шею, руки. Ничего не могу с собой поделать.

– Я бы показал тебе две системы AKTA FPLC для быстрой жидкостной хроматографии белка, которые позволяют быстро и точно очищать любой белок, используя любую комбинацию аффинной, ионообменной и гель-проникающей хроматографий.

Я хочу целовать его, пока он ведет машину.

– Я бы показал помещение для культивирования клеток, где мы выращиваем и поддерживаем различные клеточные линии млекопитающих для трансфекции определенных генов либо для приготовления клеточного лизата…

Он делает паузу.

– Продолжай, – говорю я. – А потом?

– А потом, как мне кажется, тебе станет скучно – и ты захочешь уйти.

Я могла бы сказать ему что-нибудь прямо сейчас. Мы в машине одни. Момент лучше не придумаешь. Я могла бы сказать, что размышляла об отношениях в контексте только самой себя и о том, что все это для меня значит. Или я могла бы спросить, имеют ли такие мысли хоть какой-нибудь смысл – ведь отношения нельзя разделить напополам. Или я могла бы поступить честно и сказать: «Я думаю, как все закончить». Но нет. Я ничего такого не говорю.

Может, познакомившись с его родителями, увидев, откуда он родом, где он вырос, я сумею определиться с тем, как поступить.

– Спасибо, – говорю я. – За экскурсию.

Я наблюдаю, как он ведет машину. Пока что просто наблюдаю. Эти его растрепанные, слегка вьющиеся волосы. Эта изысканная осанка, чтоб ее. Я думаю про те три таблеточки. Они все меняют. Было так мило с его стороны их завернуть.

Мы знали друг друга всего около двух недель, когда Джейк уехал из города на две ночи. Мы виделись и разговаривали почти каждый день с тех пор, как познакомились. Он звонил. Я писала сообщения. Но быстро поняла, что он ненавидит перебрасываться сообщениями. Он мог послать одно сообщение, самое большее – два. Если разговор длится дольше, он звонит. Он любит говорить и слушать. Он ценит дискурс.

Странно было снова оказаться в полном одиночестве в те два дня, когда он уехал. Раньше уединение было для меня привычным, но теперь казалось недостаточным. Я скучала по Джейку. Скучала по другому человеку. Знаю, это банально, однако я чувствовала себя так, словно часть меня исчезла.

Когда с кем-то знакомишься по-настоящему, то вы вдвоем словно начинаете собирать бесконечную головоломку. Сперва складываете самые маленькие кусочки и по ходу дела узнаете друг друга лучше. Детали, которые я знаю про Джейка: что он любит хорошо прожаренное мясо, избегает пользоваться общественными туалетами, ненавидит, когда кто-то ковыряет ногтем в зубах после еды, – тривиальны и несущественны по сравнению с большими истинами, для раскрытия которых требуется время.

Проведя так много времени в одиночестве, я начала чувствовать, что знаю Джейка хорошо, очень хорошо. Если постоянно с кем-то встречаешься, как мы с Джейком на протяжении всего-то двух недель, начинаешь ощущать некую… интенсивность. Все и впрямь было интенсивным. Я неустанно думала о нем в те первые две недели, даже когда мы не были вместе. Мы часто подолгу беседовали, сидя на полу, лежа на диване или в постели. Могли разговаривать часами. Один из нас начинал тему, другой подхватывал. Мы задавали друг другу вопросы. Что-то обсуждали, спорили. Дело было не в том, чтобы неизменно соглашаться. Один вопрос всегда вел к другому. Однажды мы проговорили всю ночь напролет. Джейк отличался от всех, кого я когда-либо встречала. Наша связь была уникальной. Она и сейчас уникальная. Я все еще так думаю.

– Пытаюсь восстановить критическое равновесие, – говорит Джейк. – Это то, о чем мы думали на работе в последнее время. Критическое равновесие необходимо во всем. Я прошлой ночью даже уснуть не мог, все думал об этом. Все такое… деликатное. Возьмем метаболический алкалоз – это очень незначительное повышение уровня рН в ткани, связанное с небольшим падением концентрации водорода. Это еле заметная… просто неуловимая штука. Всего один пример, и все же он жизненно важен. Есть так много вещей, подобных ему. Все невероятно хрупко.

– Да, очень много, – говорю я. Хрупко, как и все то, о чем я думала.

– Иногда через меня проходит ток. Во мне есть энергия. И в тебе. Это то, о чем стоит знать. Есть ли в этом какой-то смысл? Извини, я несу ерунду.

Я снимаю ботинки и закидываю ноги на торпеду перед собой. Откидываюсь на спинку сиденья. Кажется, так можно подремать. Все дело в ритме движения, шуршания колес по дорожному полотну. Езда в машине действует на меня как анестетик.

– Что ты имел в виду под «током»? – спрашиваю я, закрывая глаза.

– Всего лишь то, что чувствую. Ты и я, – говорит он. – Сингулярная скорость потока.

– У тебя когда-нибудь была депрессия? – спрашиваю я.

Мы только что сделали, как мне показалось, важный поворот. Какое-то время мы ехали по одной и той же дороге. Свернули у знака «Стоп», не на светофоре. Налево. В этих краях светофоров нет.

– Прости, ты застала меня врасплох. Я просто задумался.

– О чем?

В течение многих лет моя жизнь была плоской. Я не знаю, как еще это описать. Я никогда раньше в подобном не признавалась. По-моему, я не в депрессии. Я не намекаю на нее. Просто все было каким-то плоским, вялым. Слишком многое казалось случайным, ненужным, произвольным. Не хватало объема. Чего-то точно не хватало.

– Иногда мне грустно без всякой видимой причины, – говорю я. – С тобой такое случается?

– Не слишком часто, я думаю. В детстве я переживал.

– Переживал?

– Ну, о всяких незначительных вещах. Меня могли встревожить какие-нибудь люди, незнакомцы. Я плохо спал. У меня болел живот.

– А сколько тебе было лет?

– Мало. Может, восемь или девять. Когда становилось совсем плохо, мама готовила то, что она называла «детским чаем» – он состоял почти целиком из молока и сахара, – и мы с ней сидели и разговаривали.

– О чем?

– Обычно о том, что меня беспокоило.

– Помнишь что-нибудь конкретное?

– Я никогда не переживал из-за того, что умру, но беспокоился о том, что кто-то из моих родных мог умереть. Страхи в основном были абстрактные. Какое-то время я боялся, что у меня отвалится одна из конечностей.

– Серьезно?